Прошло уже около часа как мы расстались с нашей компанией

В горах

Прошло около часа, как мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться, чтобы достигнуть вершины горного хребта, где, как говорили, есть роскошные долины и леса. Подъем становился все круче и круче, приходилось беспрестанно делать крутые повороты, и мы решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выжженной травой и какими-то невиданными цветами. Мы впервые были на такой высоте, которая в самом деле была замечательная; внизу тянулись бесконечною вереницею длинные серые облака, то открывая, то закрывая окрестности. Неподалеку от нас, на утесе, одиноко выдававшемся из общей гряды, орел терзал свою добычу: бедный зайчишка, должно быть, попался на обед пернатому хищнику. Он на минуту останавливался, поглядывал по сторонам и, крепче впиваясь когтями в добычу, снова продолжал свою работу.

Мы не просидели и четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть, точно вошли в погреб, и оглянулись: темная туча начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Словно ужаленные, мы бросились вниз. Минуты через две не было видно ни бугорка, на котором мы было расположились отдохнуть, ни утеса, на котором сидел орел: туча все собою закрыла. Стал накрапывать дождик, вскоре превратившийся в ливень. Дорожка, по которой мы незадолго перед тем карабкались, превратилась в ручей, с остервенением кативший вниз вместе с камнями свои воды. Поднялся свежий восточный ветер, и мы, иззябшие, подсмеивались друг над другом и ничуть не сожалели ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно задуманном, но, к сожалению, не доведенном до желаемого конца.

(По С Бородину) 248 слов

Другие диктанты из рубрики «11 класс»:

  • Диктант по книге Г. Гецова «Рациональные приемы работы с книгой»
  • Словарный диктант (92 слова) для тренировки по теме Употребление НЕ и НИ
  • Словарный диктант (107 слов) для тренировки по теме Употребление НЕ и НИ
  • Словарный диктант (60 слов) для тренировки по теме Употребление не и ни
  • Словарный диктант (83 слова) для тренировки по теме Употребление НЕ и НИ
  • Словарный диктант (67 слов) для тренировки по теме ‘Употребление не и ни’
  • Словарный диктант (91 слово) для тренировки по теме Употребление НЕ и НИ
  • Словарный диктант на тему Правописание предлогов, союзов, частиц (89 слов)
  • Словарный диктант (75 слов) на тему Правописание предлогов, союзов, частиц
  • Орфографический диктант (262 слова)

Легенды о лесном хозяине

От деда Проши можно
ожидать какого угодно сочинительства. Придумывает он так самозабвенно, что сам,
кажется, верит своим словам. Иной раз не поймешь, то ли правда, то ли выдумка.
Но рас­сказ о лесном хозяине не его вымысел, разве только прибавил дед, что с
ним «нос к носу повстречался». Легенда эта стара, как сам лес, породивший ее.
Со временем она обкаталась в народе, как камень в морской воде, прежнее
стерлось, взамен придумалось новое, вро­де того, что лесной хозяин получил
ранение в минувшей войне. Мне она понравилась, эта сказка о лешем, что,
прихрамывая, бродит по своим владениям, пересчитывает деревья, бережет лес от
поруга­ния. Хорошая сказка!

Я нагибаюсь и поднимаю
с земли свежие непритоптанные листья. Выбираю самые крупные, самые яркие. Они
пестреют всю­ду, будто мазки красок на палитре великого живописца.

И у меня начинает
складываться своя легенда о лесном хозяине.

Я вижу его лицо,
простое загорелое лицо лесоруба в мшистой
рамке бороды.
Серые глаза с зорким прищуром. Сухие хвоинки, осыпавшиеся с дерева, запутались
в седеющих волосах.

Я слышу, как он ходит
по осеннему лесу, мягко ступая по пестротканому ковру из листьев, дятлом
постукивает тростью по стволам
и шепчет шорохом листопада: «Этому нет цены… Берегите это,
люди». Его добрые глаза светятся радостью, большие, натружен­ные руки ощупывают
молодую поросль, шарят в кружеве листвы.
И не бежит от него в страхе потревоженный заяц, не кричит, как над
чужим, сорока. Он у себя — в своей чудесной мастерской.

Вот он присаживается на
пень, раскладывает у ног краски и на­
чинает нерукотворное колдовство… И я, очарованный, смотрю на эти знакомые с детства полотна:
сумрачные еловые дебри, бронзо-ствольные сосновые боры, светлые, все в
солнечных пятнах дубравы, ромашковые опушки, лесные проселки с лужицами в
колеях…

Все это не в золоченых
рамах, не в музейных залах. Эти карти­
ны развертываются передо мной во всю ширь. Они возникают по обе стороны
тропинки, которая ведет нас с дедом Прошей в самое
сердце
леса. Мы идем молча, и каждый несет в себе
свою легенду:
он — о лешем, я — о человеке.

По Е.
Носову

Прогулка в горы

Прошло около часу,
когда мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться,
чтобы достигнуть вершины неизвестного горного хребта, где, как говорили, есть
роскошные до­лины и леса. Подъем становился все круче и круче, и поэтому мы
решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выж­женной травой и
испещренном по краям какими-то невиданными цветами. Мы, жители северных равнин,
впервые были на такой высоте. Внизу, под нами, тянулись бесконечной вереницей
длин­ные серые облака, то открывая, то закрывая окрестность. Непо­далеку от
нас, на утесе, одиноко выдававшемся из общей гряды, орел-красавец рвал свою
добычу: бедный зайчонок, должно быть, попался на обед пернатому хищнику.

Мы не просидели и
четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть,
точно вошли в погреб; огля­нулись: темная туча начинала заволакивать не только
то место, где мы сидели, но и близлежащие. Мы побежали вниз. Минуты через две
не было видно ни бугорка, на котором мы расположились от­дохнуть, ни утеса, на
котором сидел орел: туча все собой закрыла. Стал накрапывать дождь, неожиданно
превратившийся в ливень и представлявший собой сплошную водяную стену. Дорожка,
по которой незадолго перед тем мы карабкались, превратилась в бур­лящий ручей;
поднялся свежий восточный ветер, пронизывающий нас своим холодом, от которого
некуда было спрятаться.

Иззябшие, промокшие до
последней нитки, измученные, мы воротились домой, подсмеиваясь друг над другом
и ничуть не со­жалея ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно
задуманном, но, к сожалению, не доведенном до конца. Не чувст­вуя особой
усталости, мы решили повторить такое путешествие на другой день.

По Н.
Лаврову

В Неаполе

Пароход шел полным
ходом. Освободившись по дороге от всех своих тюремных пассажиров, жарко
сверкающий медью трапов, свежей краской шлюпок, покрытых крепко зашнурованным
брезен­том, с весело развевающимся итальянским флагом за кормой, «Па­лермо»
снова приобрел щегольской вид океанского пассажирского парохода.

По правде сказать, Пете
уже порядком надоел пароход, заклю­чавший в себе сначала столько таинственного.
Сойдя же на моще­ный двор неаполитанской таможни, Петя вдруг пожалел о своей тюрьме.
Мальчик почувствовал, что ему трудно расстаться с паро­ходом, со всеми его
прелестными закоулками, с очень узкими не­крашеными буковыми досками палубы,
всегда вымытыми добела.

Во время таможенного
досмотра более чем скромный багаж се­мейства Бачей не привлек никакого внимания
начальства, и на­прасно Василий Петрович, открыв раздутый саквояж, отстранился
от него, как бы говоря: «Если вы подозреваете, что мы хотим про­везти
контрабанду, то можете убедиться, господа, что это не так». Но итальянский чиновник
даже не посмотрел на затейливое про­изведение чемоданного искусства, а лишь
ткнул в него пальцем.

На площади, куда
семейство Бачей выволокло свой багаж, было много комиссионеров. Они наперебой
предлагали пачки богато иллюстрированных проспектов, обещали на всех
европейских язы­ках баснословную дешевизну, неслыханный комфорт, апартамен­ты с
видом на Везувий, экскурсию в Помпею.

Василий Петрович делал
отчаянные знаки извозчикам, но те безучастно смотрели в сторону, сидя на козлах
своих экипажей со счетчиками.

Переулок, где помещался
отель, представлял собой не что иное, как лестницу с вытертыми плитами широких
каменных ступеней. Между высокими, но очень узкими домами на веревках было раз­вешано
разноцветное белье, и, несмотря на то что вокруг бушевали краски июня, в
переулке было темно.

Окна номера выходили на
стеклянную галерею внутреннего двора, очень похожего на двор старой Одессы.

По В. Катаеву

Лань

На берегу реки лианы
дикого винограда до того опутали моло­дые деревья, что некоторые из них
превратились в сплошные тем­но-зеленые, непроницаемые для солнечных лучей
шатры.

Мне очень захотелось
проникнуть внутрь какого-нибудь шатра и, если там окажется прохладно, посидеть
и отдохнуть. Через сеть спущенных к земле лиан не так легко было проникнуть
туда, одна­ко я увидел, раздвинув лианы, вокруг ствола заплетенного и совер­шенно
не видного снаружи дерева довольно просторную сухую пло­щадку и тут, в большой
прохладе, сел на камень.

Была тишина, и потому я через
некоторое время с большим удивлением заметил перемещение среди солнечных
зайчиков, как буд­то кто-то снаружи то заслонял, то открывал солнечные лучи.
Осто­рожно я раздвинул побеги винограда и увидел в нескольких шагах от себя
лань. К счастью, ветер дул на меня, и она не смогла меня учуять. В недоумении
или раздумье она подняла переднюю ногу и так осталась, и, если бы я задел своим
дыханием хоть один только виноградный листик, она бы скрылась. Я замер, и она
сделала один и еще один шаг ко мне. Я посмотрел ей прямо в глаза, дивясь их
красоте, и мне радостно было думать, что много тысяч лет назад неизвестный
поэт, увидев эти глаза, понял их как цветок, и я теперь их понимаю тоже как
цветок. Радостно было и оттого, что я не один и что на свете были бесспорные
вещи. Между тем лань, сделав еще несколько шагов к моему шатру, вдруг поднялась
на задние ноги,
передние положила высоко надо мной, и через лианы просунулись ко мне
маленькие шустрые копытца. Мне было слышно, как она отрывала сочные виноградные
листья — любимое кушанье пятнис­тых оленей. Как охотника, значит, тоже зверя,
меня очень соблаз­няло приподняться и вдруг схватить за копытца оленя. Возьмись
я крепко-накрепко обеими руками повыше копытцев, я поборол бы ее, но во мне был
еще другой человек, которому, напротив, хоте­лось это мгновенье сохранить
нетронутым. Красота может меня, охотника, связать самого, как оленя, по рукам и
ногам. Прекрасное мгновенье можно сохранить, только не прикасаясь к нему
руками.

Вырвались из плена

Сергей мчался, как
птица, крепко и часто ударяя о землю нога­ми, которые внезапно сделались
крепкими, точно две стальные пружины. Рядом с ним скакал, заливаясь радостным
лаем, Арто. Сзади тяжело грохал по песку дворник, яростно рычавший какие-то
ругательства.

С размаху Сергей
наскочил на ворота, но мгновенно не подумал, а скорее инстинктивно
почувствовал, что здесь дороги нет. Между каменной стеной и растущими вдоль нее
кипарисами была узкая темная лазейка. Не раздумывая, подчиняясь одному чувству
стра­ха, Сергей, нагнувшись, юркнул в нее и побежал вдоль стены. Ост­рые иглы
кипарисов, густо и едко пахнувших смолой, хлестали его по лицу. Он спотыкался о
корни, падал, разбивая себе в кровь руки, но тотчас же опять бежал вперед,
согнувшись почти вдвое, не слы­ша своего крика. Арто кинулся вслед за ним.

Так бежал он по узкому
коридору, образованному с одной сторо­ны высокой стеной, с другой — тесным
строем кипарисов, бежал, точно маленький обезумевший от страха зверек, попавший
в бес­конечную западню. Топот дворника доносился то справа, то слева, и потерявший
голову мальчик бросался то вперед, то назад, не­сколько раз пробегая мимо ворот
и опять ныряя в темную, тесную лазейку.

Наконец Сергей выбился
из сил. Сквозь дикий ужас им стала постепенно овладевать холодная, вялая тоска,
тупое равнодушие ко всякой опасности. Он сел под дерево, прижался к его стволу
из­немогшим от усталости телом и зажмурил глаза. Все ближе и бли­же хрустел
песок под грузными шагами врага. Арто тихо повизги­вал, уткнув морду в колени
Сергея. В двух шагах от мальчика за­шумели ветви, раздвигаемые руками. Сергей
бессознательно поднял глаза кверху и вдруг, охваченный невероятной радостью,
вскочил одним толчком на ноги. Он только теперь заметил, что сте­на напротив
того места, где он сидел, была очень низкая, не более пол-аршина. Правда, верх
ее был утыкан вмазанными в известку бутылочными осколками, но Сергей не
задумался над этим. Мигом схватил он поперек туловища Арто и поставил его
передними ла­пами на стену. Умный пес отлично понял его.

Он быстро вскарабкался
на стену, замахал хвостом и победно залаял.

Следом за ним очутился
на стене Сергей, как раз в то время, когда из расступившихся ветвей кипарисов
выглянула большая темная фигура. Два гибких тела — собаки и мальчика — быстро и
мягко прыгнули вниз на дорогу.

Они долго еще бежали
без отдыха, оба сильные, ловкие, точно окрыленные радостью избавления.

И.
Куприн

   (По М. Горькому)
   10

   Прошло около часа, как мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться, чтобы достигнуть вершины горного хребта, где, как говорили, есть роскошные долины и леса. Подъем становился все круче и круче. Приходилось делать беспрестанно крутые повороты, и мы решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выжженной травой, а по краям какими-то невиданными цветами. Мы, жители северных равнин, впервые были на такой высоте. Внизу тянулись бесконечной вереницей длинные серые облака, то открывая, то закрывая окрестности.

   Неподалеку от нас, на утесе, красавец-орел терзал свою добычу: бедный зайчишка, должно быть, попался на обед пернатому хищнику. С жадностью поглощая окровавленные куски один за другим, он на минуту останавливался, поглядывая по сторонам, и, крепче впиваясь когтями в добычу, снова продолжал свою работу.

   Мы не просидели и четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть, точно вошли в погреб, и оглянулись: темная туча начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Мы бросились вниз. Минуты через две не было видно ни бугорка, на котором мы расположились отдохнуть, ни утеса, на котором сидел орел, так как туча все собой закрыла. Стал накрапывать дождик, вскоре перешедший в ливень. Дорожка, по которой мы карабкались незадолго перед этим, превратилась в ручей, кативший вниз вместе с камнями свои вспенившиеся струи. Поднялся свежий восточный ветер, и мы, иззябшие, промокшие до последней нитки, измученные, воротились домой, посмеиваясь друг над другом и ничуть не сожалея ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно задуманном, но, к сожалению, не доведенном до желанного конца. Может быть, нам удастся этого добиться в другой раз.

   11

   Я уверен, что для полного овладения русским языком, для того чтобы не потерять чувство этого языка, нужно не только постоянное общение с простыми русскими людьми, но общение с пажитями и лесами, водами, старыми ивами, с пересвистом птиц и с каждым цветком, что кивает головой из-под куста лещины.

   Должно быть, у каждого человека случается свое счастливое время открытий. Случилось и у меня одно такое лето открытий в лесистой и луговой стороне Средней России – лето, обильное грозами и радугами.

   Прошло это лето в гуле сосновых лесов, журавлиных криках, в белых громадах кучевых облаков, игре ночного неба, в непролазных пахучих зарослях таволги, в воинственных петушиных воплях и песнях девушек среди вечереющих лугов, когда закат золотит девичьи глаза и первый туман осторожно курится над омутами.

   В это лето я узнал наново – на ощупь, на вкус, на запах – много слов, бывших до той поры хотя и известными, но далекими и непережитыми. Раньше они вызывали только один обычный скудный образ. А вот теперь оказалось, что в каждом слове заложена бездна живых образов.
   Какие же это слова? Их так много, что неизвестно даже, с каких слов начинать. Легче всего, пожалуй, с «дождевых».

   Я, конечно, знал, что есть дожди моросящие, слепые, обложные, грибные, спорые, дожди, идущие полосами – полосовые, косые, сильные окатные дожди и, наконец, ливни (проливни).
   Но одно дело – знать умозрительно, а другое дело – испытать эти дожди на себе и понять, что в каждом из них заключена своя поэзия, свои признаки, отличные от признаков других дождей.
   Тогда все эти слова, определяющие дожди, оживают, крепнут, наполняются выразительной силой. Тогда за каждым таким словом видишь и чувствуешь то, о чем говоришь, а не произносишь его машинально, по одной привычке.

   Между прочим, существует своего рода закон воздействия писательского слова на читателя.
   Если писатель, работая, не видит за словами т ого, о чем он пишет, то и читатель ничего не увидит за ними.

   Но если писатель хорошо видит то, о чем пишет, то самые простые и порой даже стертые слова приобретают новизну, действуют на читателя с разительной силой и вызывают у него те мысли, чувства и состояния, какие писатель хотел ему передать.
   В этом, очевидно, и заключается тайна так называемого подтекста.
   (По К. Паустовскому)
   12

   Заповедный лес под Воронежем – последний на границе донских степей. Он слабо шумит, прохладный, в запахе трав, но стоит выйти на опушку – и в лицо ударит жаром, резким светом, и до самого края земли откроется степь, далекая и ветреная, как море.
   Откроются ветряки, что машут крыльями на курганах, и острова старых усадебных садов, раскинутые в отдалении друг от друга.

   Но прежде всего откроется небо – высокое степное небо с громадами синеватых облаков. Их немного, но они почти никогда не закрывают солнца. Тень от них изредка проплывает то тут, то там по степи. Проплывает так медленно, что можно долго идти в этой тени, не отставая от нее и прячась от палящего солнца.

   В степи, недалеко от старого липового парка, проблескивает в отлогой балке маленькая река Каменка. Она почти пересохла. По ней шныряют водяные пауки, а на берегах сидят и тяжело дышат – никак не могут отдышаться от сухой жары – сонные лягушки.
   Липовый парк, изрытый блиндажами – разрушенными и заросшими дикой малиной, – слышен издалека. С рассвета до темноты он свистит, щелкает и звенит от множества синиц, щеглов, малиновок и чижей. Птичья сутолока никогда не затихает в кущах лип – таких высоких, что от взгляда на них может закружиться голова.
   С птицами в парке у меня были свои счеты. Часто ранним утром я уходил на Каменку ловить рыбу. Как только я выходил в парк, сотни птиц начинали суетиться в ветвях. Они старались спрятаться и обдавали меня дождем росы. Они с треском вылетали из зарослей, будто выныривали из воды, и опрометью неслись в глубину парка.
   Должно быть, это было красивое зрелище, но я промокал от росы и не очень им любовался. Я старался идти тихо, бесшумно, но это не помогало. Чем незаметнее я подходил к какому-нибудь кусту, переполненному птицами, тем сильнее был переполох и тем обильнее летела на меня холодная роса.

   Я приходил на речку. Подымалось солнце. Блестела пустынная росистая степь. Вокруг не было ни души. Даже самый зоркий глаз не мог бы заметить никаких признаков человека.

   13

   Рассказать о тех, кто снимает шапки с чужих голов? Кто портит телефоны-автоматы? Кто разрушает автобусные остановки просто так, с тоски и от буйства сил? Кто стонет и визжит во время сеанса в кинотеатре, выражая свое эстетическое чувство? Кто врубает на всю ночь проигрыватели, чтобы повеселить соседей? Кто…
   Но пакостников по сравнению с порядочными людьми все же не так много. Откуда же такое чувство, что мы порой опутаны ими? Не оттого ли, что мы примирились с ними, опустили руки? Владимир Даль, опять же он, батюшка, давно и во все времена дающий нам точные ответы, называет пакость скверной, мерзостью, гадостью, злоумышлением, да еще дьявольским, и советует: «Всякую пакость к себе примени… На пакость всякого станет…»
   Пакость чаще всего творится скрытно. Если бы ее «засветили», если бы видно сделалось, она, быть может, и прекратилась, ибо пакость, хотя и не всегда любит и часто не приемлет зрителя, все же иногда и при зрителе происходит и для него делается. Если бы пакостить негде было, не рыхлилась бы для нее почва, нечем бы стало ей прикрываться, пришлось бы нам кончать с очень многими дурными наклонностями.
   Пакость многообразна, границы ее бывают размыты житейским морем или сомкнуты с некими нагромождениями, разломами, выносами. Пакость может быть незаметной, но безвредной никогда не была и не будет.

   Ох, сколько мы слов извели, сколько негодования высказали, сердце изорвали, нервы извели, вывесок больше всех грамотных народов написали, и все с приставкой «не»: «не курить!», «не бросать», «не переходить», «не шуметь», «не распивать». И что же, пакостник унялся? Притормозил? Засовестился? Да он как пакостил, так и пакостит, причем, по наблюдениям моим, особенно охотно пакостит под запретными вывесками, потому что написаны они для проформы и покуражиться под ними пакостнику одно удовольствие, ему пакостная жизнь – цель жизни, пакостные дела – благо, пакостный спектакль – наслаждение, и тут никакие уговоры, никакая мораль, даже самая передовая, не годится, тут лишь одно средство возможно, оно, это верное средство, мудрым батюшкой Крыловым подсказано более ста лет назад: «Власть употребить!»

   И силу, добавлю я, всеобщую, народную!

  (По В. Астафьеву)
   14

   Мещанин – это взрослый человек с практичным умом, корыстными, общепринятыми интересами и низменными идеалами своего времени и своей среды. Я говорю именно о «взрослом», солидном человеке, так как ребенок или подросток с повадками мещанина – всего лишь попугай, подражающий манерам законченных обывателей; ведь попугаем быть легче, чем белой вороной. Обыватель и мещанин – в какой-то степени синонимы: в обывателе удручает не столько его повсеместность, сколько сама вульгарность его представлений.

   Обыватель – явление всемирное. Оно встречается во всех классах и нациях. Английский герцог может быть столь же вульгарным, как и американский пастор; рабочий или шахтер нередко оказываются такими же откровенными буржуа, как банковский служащий или голливудская звезда.

   Мещане питаются запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами. Истинный обыватель весь соткан из заурядных, убогих мыслей, кроме них у него ничего нет. Но надо признать, что в каждом из нас сидит эта заклишированная сущность, и все мы в повседневной жизни прибегаем к словам-штампам, превращая их в знаки и формулы. Это не означает, однако, что все люди – обыватели, но предостерегает от машинального обмена любезностями.
   Обман – верный союзник настоящего обывателя. Великие слова Красота, Любовь, Природа – звучат в его устах фальшиво и своекорыстно. Таков, например, Чичиков из «Мертвых душ».
   Обыватель с его низменной страстной потребностью приспособиться, приобщиться, пролезть разрывается между стремлением поступать как все и страстным желанием принадлежать к избранному кругу.

   Он не увлекается и не интересуется искусством, в том числе и литературой – вся его природа искусству враждебна, – но с жадностью поглощает всяческую информацию и отлично натре нирован в чтении газет и журналов.

   В своей приверженности к утилитарным, материальным ценностям он легко превращается в жертву рекламного бизнеса.

   У русских есть, вернее, было специальное название для самодовольного величественного мещанства – пошлость. Пошлость – это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Припечатывая что-то словом «пошлость», мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд.
   (По В. Набокову)
   15

   Чтобы понимать природу, надо быть очень близким к человеку, и тогда природа будет зеркалом, потому что человек содержит в себе всю природу.
   Природа – это материал для хозяйства всего человека и зеркало пути каждого из нас к истине. Стоит только хорошо задуматься о своем пути и потом из себя поглядеть на природу, как там непременно увидишь переживание своих собственных мыслей и чувств.
   Вот как просто, кажется, бегут, догоняя друг друга по проволоке, капельки воды дождевой: одна задержалась, другая нагнала ее, обе слились в одну и вместе упали на землю. Так просто! А если задуматься о себе, что переживают люди в одиночку, пока не найдут друг друга и не сольются, и с этими мыслями станешь исследовать капли в их слиянии, и окажется – у них тоже не так просто капли сливаются.

   И если посвятить себя этому изучению, то откроется, как в зеркале, жизнь человека и что вся природа есть зеркальный свидетель жизни всего человека-царя.
   В природе вода лежит, и ее зеркало отражает небо, горы и лес. Человек мало того что сам встал на ноги, он поднял вместе с собой зеркало и увидел себя, и стал всматриваться в свое изображение.
   Собака в зеркале видит в себе другую собаку, но не себя.

   Понять себя самого в зеркальном изображении скорее всего может только человек.
   История культуры и есть рассказ о том, что увидел человек в зеркале, и все будущее наше в том, что еще в этом зеркале он увидит.

   (По М. Пришвину)
   16

   Наши разговоры о нравственности часто носят слишком общий характер. А нравственность состоит из конкретных вещей – из определенных чувств, свойств, понятий.
   Одно из таких чувств – чувство милосердия. Термин для большинства старомодный, непопулярный сегодня и даже как будто отторгнутый нашей жизнью. Нечто свойственное лишь прежним временам. «Сестра милосердия», «брат милосердия» – даже словарь дает их как «устар.», то есть устаревшие понятия.

   Слова стареют не случайно. Милосердие. Что оно – не модно? Не нужно?
   Изъять милосердие – значит лишить человека одного из важнейших проявлений нравственности. Древнее это необходимое чувство свойственно всему животному сообществу: милость к поверженным и пострадавшим. Как же получилось, что чувство это в нас убыло, заглохло, оказалось запущенным? Мне могут возразить, приведя немало примеров трогательной отзывчивости, соболезнования, истинного милосердия. Примеры, они есть, и тем не менее мы ощущаем, и давно уже, отлив милосердия из нашей жизни. Если бы можно было произвести социологическое измерение этого чувства…
   Недавняя трагедия в Чернобыле всколыхнула народ и душу народную. Бедствие проявило у людей самые добрые, горячие чувства, люди вызывались помогать и помогали – деньгами, всем, чем могли. Это, конечно, проявление всенародного милосердия, которое всегда было свойственно нашему народу: так всегда помогали погорельцам, так помогали во время голода, неурожая…

   Но Чернобыль, землетрясения, наводнения – аварийные ситуации. Куда чаще милосердие и сочувствие требуются в нормальной, будничной жизни, от человека к человеку. Постоянная готовность помочь другому воспитывается, может быть, требованием, напоминанием о соседях, друзьях, нуждающихся в этом…

   Уверен, что человек рождается со способностью откликаться на чужую боль. Думаю, что это чувство врожденное, данное нам вместе с инстинктами, с душой. Но если это чувство не употребляется, не упражняется, оно слабеет и атрофируется.
   (По Д. Гранину)
   17

   В юности узнать о жизни из книг можно гораздо больше, чем из самой жизни. Это чуткая пора, когда оформляется и расправляет крылья сознание, когда мысль ищет ответа на извечные гамлетовские вопросы, – так где же, как не в литературе, искать в эту пору молодому человеку ответа, как жить ему в обществе, как обрести счастье, как научиться любить. Ведь и любовь доступна не каждому. Это чувство требует духовной тонкости, психологической гибкости и, если хотите, определенной эмоциональной культуры. Когда всеведущий обыватель бубнит, что «дурацкое дело нехитрое», то, как вы сами понимаете, речь идет не о любви, а совсем о другом. Любовь – прекраснейшее состояние в нашей жизни, помогающее понять себя и других, природу в движении, красоту добра и самоотверженности – целый мир. А прекрасному надо учиться и ценить его, подобно тому, как надо научиться чувствовать высокую музыку, философскую или лирическую глубину художественного полотна, рвущуюся в небо стрельчатую готику соборов или причудливые раковины архитектуры рококо, пластический язык скульптуры.

   Наверное, раз в год в Москве исполняют «Реквием» Моцарта. Совершенно незнакомые между собой, но объединенные единым чувством люди откровенно плачут в том эпизоде, где оборвалась жизнь великого композитора, эта часть так и называется – «слезная». Но есть среди слушателей и такие, что пришли сюда из побуждений суетных либо престижных и с душной мукой скуки ждут не дождутся окончания вещи, искусственно выдерживая на лице подобающее моменту выражение сосредоточенной скорби. Дело не в том, что они лгут себе и окружающим, дело в их драматичной эмоциональной необразованности. Бойтесь, панически бойтесь этой духовной пустоты, ибо она страшно обедняет нас, отнимает у жизни половину красок, половину красоты, как, впрочем, порождает и равнодушие к литературе.

Диктанты по русскому языку 11 класс

Полесье
Полесье приняло нас в свои недра. С окраины, ближе к лугу, росли березы, осины, липы, клены и дубы; потом они стали реже попадаться, сплошной стеной надвинулся ельник; далее закраснели голые стволы сосняка, а там опять потянулся смешанный лес, заросший снизу кустами орешника, черемухи, рябины и крупными сочными травами Солнечные лучи ярко освещали верхушки деревьев и, рассыпаясь по ветвям, лишь кое-где достигали до земли побелевшими полосами и пятнами. Птиц почти не было слышно: они не любят больших лесов; только по временам раздавался заунывный, троекратный возглас удода да сердитый крик ореховки, сверкавшей золотистою лазурью своих красивых перьев. Иногда деревья редели, расступались, впереди светлело, тарантас выезжал на расчищенную песчаную поляну; жидкая рожь росла на ней грядами, бесшумно качая свои бледные колоски; невидимый ручеек мирно болтал переливчатыми и гулкими звуками, как будто втекая в пустую бутылку; а там вдруг дорогу перегораживала недавно обрушившаяся береза, и лес стоял кругом до того старый, высокий и дремучий, что даже воздух казался спертым. Местами просека была вся залита водой; по обеим сторонам расстилалось лесное болото, все зеленое и темное, все покрытое тростниками и мелким ольшаником; утки взлетывали попарно, и странно было видеть этих водяных птиц, быстро мелькающих между соснами.

(И. Тургенев)

Лесные приметы
Чтобы не заблудиться в лесах, надо знать приметы. Находить приметы или самим создавать их — очень увлекательное занятие. Мир примет бесконечно разнообразен. Бывает очень радостно, когда одна и та же примета сохраняется в лесах год за годом. Каждую осень встречаешь все ту же зарубку, сделанную тобой на сосне. С каждым летом зарубка все сильнее заплывает твердой золотистой смолой.
Приметы на дорогах — это не главные приметы. Настоящими приметами считаются те, которые определяют погоду и время Они связаны со всем: с цветом неба, с росой и туманами, с криком птиц и яркостью звездного неба.
В приметах заключено много точного знания и поэзии. Самая простая примета — это дым костра. То он подымается столбом к небу, спокойно струится вверх, выше самых высоких ив, то стелется туманом по траве, то мечется вокруг огня. И вот к прелести ночного костра, к горьковатому запаху дыма, треску сучьев, перебеганию огня и пушистому белому пеплу присоединяется еще и знание завтрашней погоды.
Глядя на дым, можно определенно сказать, будет ли завтра дождь, ветер или снова, как сегодня, солнце подымется в глубокой тишине, в синих прохладных туманах. Безветрие и теплоту предсказывает и вечерняя роса. Она бывает такой обильной, что даже блестит ночью, отражая свет звезд. И чем обильнее роса, тем жарче будет завтрашний день.
Это все очень несложные приметы. Но есть приметы сложные и точные. Иногда небо вдруг кажется очень высоким, а горизонт сжимается, кажется близким, до горизонта как будто не больше километра. Это признак будущей ясной погоды.

(По К. Паустовскому.) 

Река
Река, верная своим высоким берегам, то давала вместе с ними углы и колена по всему пространству, то иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько извивов, блеснуть, как огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и выбежать оттуда в торжестве, в сопровождении мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.
В одном месте крутой бок возвышений вздымался выше прочих и весь убирался в зелень столпившихся густо деревьев. Тут было все вместе: и клен, и груша, и низкорослый ракитник, и березка, и ель, и рябина, опутанная хмелем; тут мелькали красные крыши господских строений, коньки и гребни скрывшихся изб и верхняя надстройка господского дома, а над всей этой кучей дерев и крыш старинная церковь возносила свои пять играющих верхушек. На всех них были золотые прорезные кресты, золотыми прорезными цепями прикрепленные к куполам, так что издали сверкало, как бы на воздухе, ни к чему не прикрепленное, висевшее золото. И вся куча дерев, крыш вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни — стоя у берегов, другие — совсем в воде, опустив туда ветви и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней жизни.
Вид был очень недурен, но вид сверху вниз, с надстройки дома на равнины и отдаленья, был еще лучше. Равнодушно не мог выстоять на балконе никакой гость и посетитель. У него захватывало грудь, и он мог только произнести: «Господи, как здесь просторно!»

(Н.В. Гоголь)

Княжна Марья
После похорон отца княжна Марья заперлась в своей комнате и никого не впускала к себе. К двери подошла девушка сказать, что Алпатыч пришел спросить приказания об отъезде. Княжна Марья приподнялась с дивана, на котром она лежала, и сквозь затворенную дверь проговорила, что она никуда и никогда не поедет и просит, чтобы ее оставили в покое.
Окна комнаты, в которой лежала княжна Марья, были на запад. Она лежала на диване лицом к стене и, перебирая пальцами пуговицы на кожаной подушке, видела только эту подушку, и неясные мысли се были сосредоточены на одном: она думала о невозвратимости смерти и о той своей душевной мерзости, которой она не знала до сих пор и которая выказалась во время болезни се отца. Она хотела, но не смела молиться, не смела в том душевном состоянии, в котором она находилась, обращаться к богу. Она долго лежала в этом положении.
Солнце зашло на другую сторону дома и косыми вечерними лучами в открытые окна осветило комнату и часть сафьяновой подушки, на которую смотрела княжна Марья. Ход мыслей ее вдруг приостановился. Она бессознательно приподнялась, оправила волосы, встала и подошла к окну, невольно вдыхая в себя прохладу ясного, но ветреного вечера.
«Да, теперь тебе удобно любоваться вечером! Его уже нет, и никто тебе не помешает», — сказала она себе, и, опустившись на стул, она упала головой на подоконник.
Требования жизни, которые она считала уничтоженными со смертью отца, вдруг с новою, еще неизвестною силой возникли перед княжной Марьей и охватили ее.

(Толстой)

Черный бор
В небе то и дело вспыхивали нити, небо лопалось, и комнату больного заливало трепетным и пугающим светом. Исписанные Иваном листки, сдутые влетевшим в комнату ветром, валялись на полу.
К тому времени, как появилась издалека пугающая туча с дымящимися краями и накрыла бор и дунул ветер, Иван почувствовал, что обессилел, и, поняв, что с заявлением ему не совладать, он не стал поднимать разлетевшихся листков и горько и тихо заплакал. Добродушная фельдшерица Прасковья Федоровна навестила поэта во время грозы, встревожилась, видя, что он плачет, закрыла штору, чтобы молнии не пугали больного, листки подняла с пола и с ними побежала за врачом.
Тот явился, сделал укол в руку Ивану и уверил его, что он больше плакать не будет, что теперь все пройдет, все изменится и все забудется.
Врач оказался прав, Вскоре заречный бор стал прежним. Он вырисовывался до последнего дерева под небом, расчистившимся до прежней полной голубизны, а река успокоилась. Тоска начала покидать Ивана тотчас после укола, и теперь поэт лежал спокойно и глядел на радугу, раскинувшуюся по небу.
Так продолжалось до вечера, и он даже не заметил, как радуга растаяла и как загрустило и полиняло небо, как почернел бор.
Дом скорби засыпал. В тихих коридорах потухли матовые белые лампы, и вместо них здесь зажглись слабые голубые ночники, все реже и реже за дверями слышались осторожные шажки фельдшериц.
Теперь Иван лежал в сладкой истоме, поглядывал то на лампочку, льющую с потолка смягченный свет, то на луну, выходящую из черного бора, и беседовал сам с собой.

(По М. Булгакову)

Юшка
Давно, в старинные времена, жил у нас на улице старый на вид человек. Он работал в кузнице при большой московской дороге. Работал он подручным помощником у главного кузнеца, потому что он плохо видел глазами и в руках у него было мало силы. Он носил в кузницу воду, песок и уголь, раздувал мехом горн, держал клещами горячее железо на наковальне, когда главный кузнец отковывал его, вводил лошадь в станок, чтобы ковать ее, и делал всякую другую работу, которую нужно было делать.
Звали его Ефимом, но все люди называли его Юшкой.
Он был мал ростом и худ, на сморщенном лице его вместо усов и бороды росли по отдельности редкие волосы, глаза же у него были белые, как у слепца, и в них всегда стояла влага, как неостывающие слезы.
Юшка жил на квартире хозяина кузницы, на кухне. Утром он шел на кузницу, а вечером шел обратно на ночлег. Хозяин кормил его за работу хлебом, щами, кашей, а чай, сахар и одежда у Юшки были свои, и он их должен был покупать на свое жалование — семь рублей и шестьдесят копеек в месяц. Но Юшка чаю не пил и сахару не покупал, он пил воду, а одежду носил долгие годы одну и ту же без смены: летом он ходил в штанах и в блузе, черных и закопченных от работы, прожженных искрами насквозь, и босой; зимою же надевал поверх блузы еще полушубок, доставшийся ему от умершего отца, а ноги обувал в валенки, которые подшивал с осени.

(По А Платонову)

Катерина Петровна
Октябрь был на редкость холодный, ненастный.
Спутанная трава в саду полегла, и все доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться маленький подсолнечник у забора.
Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветки рыхлые тучи. Из них назойливо сыпал дождь.
По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи перестали гонять в луга стадо. Катерине Петровне стало еще труднее вставать по утрам и видеть все то же: комнаты, где застоялся затхлый запах нетопленых печей, пыльный «Вестник Европы’; пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась темная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать, Катерина Петровна только по памяти знала, что вот это — портрет ее отца, а вот эта — маленькая, в золотой раме — подарок Крамского, эскиз к его «Незнакомке в бархатной шубке».
Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном ее отцом — известным художником.
Ночи были долгие, тяжелые, как бессонница. Рассвет нехотя сочился в немытые окна, где между рам еще с прошлого года лежали поверх ваты когда-то желтые, осенние, а теперь истлевшие и черные листья.
Настя, се дочь и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так неслышно, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух,

(К. Паустовский) 

Ночная поездка
Мы поехали полем, поросшим бесконечным кустарником, а также низким березняком. Я лишь одного опасался, что мой кучер не сумеет найти поворот среди этой тьмы.
Как я ни напрягал свое зрение и слух, но ничего не мог разглядеть. То же, по-видимому, старался делать и кучер, но тоже ничего не видел. В потемневшем небе блестели меж туч звезды. Вокруг нас плотнее сгущались темные тени. Мы молча ехали с полчаса, понапрасну прислушиваясь и присматриваясь, как вдруг послышался вблизи собачий лай, который с каждою минутою становился слышнее. Минуту спустя две белые собаки бросились со злобным лаем к нашей повозке. Очевидно, неподалеку было ночное. Я велел кучеру ехать потише, чтобы не сбиться с дороги, собаки продолжали нас преследовать. Я велел остановиться и окликнул. К нам подошел мальчик лет пятнадцати и отозвал собак. Я спросил, далеко ли до поворота к усадьбе, на что он ответил, что его мы уж проехали. Трудно решить, отчего мы оба не заметили поворота: оттого ли, что было очень темно, или оттого, что кучер вопреки моему приказанию продолжал дергать вожжами и править. Вернее всего, что оттого и другого вместе.
Я решил во что бы то ни стало найти дорогу. К счастью, мы были, как оказалось впоследствии, недалеко от того места, где нужно было сворачивать. Поэтому я велел ехать потише, чтобы не пропустить поворота.
Итак, дорога была найдена. Лошадь, почуяв ночлег, бежала крупной рысью. До дому оставалось верст одиннадцать-двенадцать, которые мы проехали благополучно и так скоро, как этого я и не ожидал.

(По С. Бородину)

В горах
Прошло около часа, как мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться, чтобы достигнуть вершины горного хребта, где, как говорили, есть роскошные долины и леса. Подъем становился все круче и круче, приходилось беспрестанно делать крутые повороты, и мы решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выжженной травой и какими-то невиданными цветами. Мы впервые были на такой высоте, которая в самом деле была замечательная; внизу тянулись бесконечною вереницею длинные серые облака, то открывая, то закрывая окрестности. Неподалеку от нас, на утесе, одиноко выдававшемся из общей гряды, орел терзал свою добычу: бедный зайчишка, должно быть, попался на обед пернатому хищнику. Он на минуту останавливался, поглядывал по сторонам и, крепче впиваясь когтями в добычу, снова продолжал свою работу.
Мы не просидели и четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть, точно вошли в погреб, и оглянулись: темная туча начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Словно ужаленные, мы бросились вниз. Минуты через две не было видно ни бугорка, на котором мы было расположились отдохнуть, ни утеса, на котором сидел орел: туча все собою закрыла. Стал накрапывать дождик, вскоре превратившийся в ливень. Дорожка, по которой мы незадолго перед тем карабкались, превратилась в ручей, с остервенением кативший вниз вместе с камнями свои воды. Поднялся свежий восточный ветер, и мы, иззябшие, подсмеивались друг над другом и ничуть не сожалели ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно задуманном, но, к сожалению, не доведенном до желаемого конца.

(По С Бородину)

Командир отряда
Командир партизанского отряда внимательным взглядом окинул всю эту сияющую красоту и не почувствовал ее. Он увидел свой отряд, измученный и поредевший втрое, уныло растянувшийся вдоль дороги, и понял, что ниоткуда и ни от кого ждать помощи не приходится. Сам он тоже был бессилен что-нибудь сделать для людей, плетущихся позади него по глиняной каше осенней дороги и жующих лепешки из несеяной муки. Однако он не мог не чувствовать, что эти люди теперь близки ему и дороги так, как никогда не были дороги раньше. В присутствии этих людей он обязан быть бодрым и энергичным. Он пытался взять себя в руки, сосредоточиться на чем-нибудь, но мысли его сбивались и путались, глаза слипались, и он чувствовал, что эта попытка овладеть собой могла ему не удаться. Обрывки туманных воспоминаний, смутные ощущения окружающего — все это клубилось в его сознании бесплотным роем. Он не знал, сколько времени длилось это бессознательное состояние, ему казалось, что очень долго, но когда он очнулся, то почувствовал, что по-прежнему сидит в седле с какой-то кошачьей цепкостью, и увидел, что впереди него колышутся те же лошадиные уши. Вдали послышались людские голоса и голоса животных. Но вот неожиданно наехали тучи и стали затмевать солнце, создавая неспокойное настроение. Внезапно стало темно, как ночью. Бессчетные удары грома следовали один за друг им, и молния слепила глаза. Сколько люди ни напрягали зрение, сколько ни всматривались вдаль, впереди ничего нельзя было различить. Приходилось ехать наугад, но люди верили и знали, что победа будет за ними,

(По А. Фадееву)

Метелица
Через полчаса Метелица был под самым селом. Тропинка отвернула вправо, но он но совету пастушонка продолжал идти но скошенному лугу, пока не натолкнулся на огороды, дальше пошел задами. Село уже спало, огни потухли, чуть видны были при свете звезд теплые соломенные крыши хатенок в садах, пустых и тихих, с огородов шел запах вскопанной сырой земли.
Метелица, миновав два переулка, свернул в третий. Собаки провожали его неверным хриплым лаем, точно напуганные сами, но никто не вышел на улицу, не окликнул его. Чувствовалось, что здесь привыкли к тому, что незнакомые, чужие люди бродят по улицам, делают, что хотят. Не видно было даже обычных в осеннее время, когда по деревням справляют свадьбы, шушукающихся парочек, в густой тени, под плетнями, никто не шептал о любви в эту осень.
Руководствуясь приметами, которые дал ему пастушок, он прошел еще несколько переулков, кружа возле церкви, и наконец уперся в крашеный забор поповского сада. Метелица заглянул внутрь, пошарил глазами, прислушался и, не найдя ничего подозрительного, бесшумно перемахнул через забор.
Сад был пустой и ветвистый, но листья уже опали. Метелица, сдерживая могучий трепет сердца, почти не дыша, пробирался вглубь. Кусты вдруг оборвались, пересеченные аллеей, и саженях и двадцати налево от себя он увидел освещенное окно, Оно было открыто Там сидели люди. Ровный,мягкий свет струился по опавшей листве, и яблони, отсвеченные по краям, стояли в нем, странные и золотые…
«Вот оно!» — думал Метелица, нервно дрогнув щекой, и вспыхнув, и загораясь весь тем жутким, неотвратимым чувством бесстрашного отчаяния, которое толкало его обычно на самые безрассудные подвиги.

(А. Фадеев)

Пристань Каменка
Мы приехали на пристань Каменку ночью. Утром, когда я проснулся, ласковое апрельское солнце весело глядело во все окна моей комнаты, где-то любовно ворковали голуби, задорно чирикали воробьи, и с улицы доносился тот неопределенный шум, какой врывается в комнату с первой выставленной рамой.
Весна, бесспорно, самое лучшее и самое поэтическое время года, о чем писано и переписано поэтами всех стран и народов; но едва ли где-нибудь весна так хороша, как на далеком, глухом севере, где она является поразительным контрастом сравнительно с суровой зимой. Притом южная весна наступает исподволь, а на севере она, наоборот, производит быстрый и стремительный переворот в жизни природы, точно какой невидимой рукой разом зимние декорации переменяются на летние. С ясного голубого неба льются потоки животворящею света, земля торопливо выгоняет первую зелень, бледные северные цветы смело пробиваются через тонкий слой тающего снега, одним словом, в природе творится великая тайна обновления, и, кажется, самый воздух цветет и любовно дышит преисполняющими его силами.
Прибавьте к этому освеженную глянцевую зелень северного леса, веселый птичий гам и трудовую возню, какими оглашаются и вода, и лес, и поля, и воздух. Это величайшее торжество и апофеоз той великой силы, которая неудержимо льется с голубого неба, каким-то чудом претворяясь в зелень, цветы, аромат, звуки птичьих песен, и все кругом наполняет удесятеренной кипучей деятельностью. Я люблю этот великий момент в бедной красками и звуками северной природе, когда смерть и немое оцепенение зимы сменяется кипучими радостями короткого северного лета. Именно такой весенний апрельский день смотрел в окна моей комнаты, когда я проснулся на Каменке.

(Д.Н. Мамин-Сибиряк)


«Остановитесь!»

Полковой командир в ту самую минуту, как он услыхал стрельбу и крик сзади, понял, что случилось что-то ужасное с его полком. Он желал одного: узнать, в чем дело, и помочь им исправить во что бы то ни стало ошибку, если она была с его стороны, и не быть виновным ему, двадцать два года служившему, ни в чем не замеченному офицеру.
Счастливо проскакав между французами, он подскакал к полю, через которое бежали наши и, не слушаясь команды, спускались пол гору. Наступила та минута нравственного колебания, которая решает участь сражений: послушают эти расстроенные толпы солдат гопоса своего командира или, оглянувшись на него, побегут дальше. Несмотря на отчаянный крик прежде столь грозного для солдат полкового командира, несмотря на разъяренное, багровое, на себя непохожее лицо и маханье шпагой, солдаты все бежали, разговаривали, стреляли в воздух и не слушали команды. Нравственное колебание, решающее участь сражений, очевидно, разрешилось в пользу страха.
Генерал закашлялся от крика и порохового дыма и остановился в отчаянии. Все, казалось, потеряно, но в ту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг без видимой причины побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов. Тимохин с тихим отчаянным криком бросился на французов и с одной шпагой набежал на неприятеля. Французы, не успев опомниться, побросали оружие. Бегущие возвратились, батальоны собрались, и французы, разделившие было на две части войска левого фланга, на мгновение были оттеснены. Резервные части успели соединиться, и беглецы остановились.

(Л.Н. Толстой)

Старый сад
Позади большого дома был старый сад, уже одичавший, заглушенный бурьяном и кустарником. Я прошелся по террасе, еще крепкой и красивой; сквозь стеклянную дверь видна была комната с паркетным полом, должно быть, гостиная; старинное фортепиано, да на стенах гравюры в широких рамах из красного дерева — и больше ничего. От прежних цветников уцелели одни пионы и маки, которые поднимали из травы свои белые и ярко-красные головы; по дорожкам, вытягиваясь, мешая друг другу, росли молодые клены и вязы, уже ощипанные коровами. Было густо, и сад казался непроходимым, но это только вблизи дома, где еще стояли тополи, сосны и старые липы-сверстницы, уцелевшие от прежних аллей, а дальше за ними сад расчищали для сенокоса, и тут уже не парило, паутина не лезла в рот и глаза, полувал ветерок; чем дальше вглубь, тем просторнее, и уже росли на просторе вишни, сливы, раскидистые яблони, обезображенные подпорками и гангреной, и груши такие высокие, что даже не верилось, что это груши. Эту часть сада арендовали наши городские торговки, и сторожил ее от воров и скворцов мужик-дурачок, живший в шалаше.
Сад, все больше редея, переходя в настоящий луг, спускался к реке, поросшей зеленым камышом и ивняком; около мельничной плотины был плес, глубокий и рыбный, сердито шумела небольшая мельница с соломенною крышей, неистово квакали лягушки. На воде, гладкой, как зеркало, изредка ходили круги, да вздрагивали речные лилии, потревоженные веселою рыбой. По ту сторону речки находилась деревушка Дубечня.

Отчаянный
Павка сполз с сарая и помчался домой. Мать возилась на кухне, приготовляя обед, и не обратила на Павку внимания. Схватив лежавшую за сундуком тряпку.
В один их жарких дней Павка, послонявшись по комнате и не найдя себе работы, решил забраться на любимое местечко, на крышу сторожки, стоявшей в углу сада за домом. Он прошел через двор, вошел в садик и, дойдя до дощатого сарая, по выступам забрался на крышу.
Сторожка выходила в сад Лещинских, и, если добраться до края, виден весь сад и одна сторона дома.
Подталкиваемый нестерпимым зудом любопытства, Павка тихо перелез с крыши на ствол черешни и спустился в сад Лещинских. Согнувшись, в несколько скачков он добежал до раскрытого окна и заглянул в комнату. На столе лежали пояс с портупеей и кобура с прекрасным двенадцатизарядным револьвером.
У Павки захватило дух. Несколько секунд в нем происходила борьба, но, захлестнутый отчаянной дерзостью, он перегнулся, схватил кобуру и, вытянув из нее новый вороненый револьвер, спрыгнул в сад. Оглянувшись по сторонам, осторожно сунул его в карман и бросился через сад к черешне. Вскарабкавшись быстро, по-обезьяньи, на крышу, Павка оглянулся назад. Денщик мирно разговаривал с конюхом. Павка сунул ее в карман, незаметно выскользнул в дверь, пробежал через сад, перелез через забор и выбрался на дорогу, ведущую к лесу. Придерживая рукой тяжело бивший по ноге револьвер, что есть мочи помчался к старому, завалившемуся кирпичному заводу. На самом дне печи , в уголке , положил Павка завернутый в тряпку револьвер. Выбравшись оттуда, завалил кирпичами вход в старую печь, заметил расположение кирпичей и, выйдя на дорогу, медленно пошел назад.

(Н.А. Островский)

Дорога
Во всякое время года приходилось мне ездить на станцию из своего села или, наоборот, в село со станции.
Летом кажется, что дорога, которая зимой могла показаться однообразной и скучной, необычно разнообразна и живописна. То она спускается в глубоченный лесной овраг, где сырой прелью обдает из-под темного полога леса, где трухлявеют пни, истлевают упавшие деревья и перегорает прошлогодняя листва; то, поднявшись из оврага, заденет дорога лесную опушку, где над цветами веселое кипение и пчел, и ос, V шмелей, и бабочек, где тотчас въедешь в жаркое испарение пестрых цветов, горячего цветочного меда; в эту пору, если и поле, то не ровное пустое место, а, к примеру, хлеба. С холма не наглядишься на магово- зеленое, тронутое желтизной ржаное море, или, лучше сказать, озеро, а над ним прозрачными струями струится жара. Подвода въезжает в рожь по узкой дороге, и, наверное, даже верхушки нашей дуги не видать теперь со стороны, или, может быть, только ее-то одну и видно. Тележные оси задевают за рожь по сторонам дороги, оставляя на пригнутых стеблях черные метины колесной мази. Тут наступает полное безветрие и слепни начинают кружить над бедной лошадью, облепляя ее со всех сторон. Лошадь дергается и вздрагивает каждым мускулом, чтобы спугнуть назойливую тварь, машет хвостом, бьет себя по животу то одной, то другой задней ногой — все бесполезно.
И потому, что жарко, и потому, что нервничаешь: не опоздать бы на поезд, да к тому же чуть ли не в пятнадцатый раз любуешься на все вокруг, ждешь не дождешься, когда настанет конец тарахтенью телеги.

(По В. Солоухину)

В осеннем лесу
Я рад предстоящей встрече с осенним лесом. Иду как в картинную галерею еще раз взглянуть на знакомые полотна, что ежегодно выставляет напоказ золотая осень. Глаз насторожен и жаден: не хочется ничего упустить.
У самого края леса,в зарослях,  блеснуло озеро с темной водой цвета крепкого заваренного чая. На его поверхности цветная мозаика из листьев, занесенных ветром. У берега горбится старая сеть, брошенная за ненадобностью. Это Поленов.
А на косогоре узнаю Левитана. Тонконогие осинки застенчиво толпятся у опушки, о чем-то перешептываются всеми своими листьями. Трепещут листья на ветру и мелькают, то поворачиваясь к солнцу золотом, то серебром изнанки. Путается в этом живом, колеблющемся кружеве и тоже трепещет синева осеннего неба.
Позади молодого осинника высится многоколонным фасадом старый лес. Из его глубин, как из музейного здания, тянет запахами древности. Среди стволов-колонн затаилась гулкая тишина и слышно, как, падая, шуршит, цепляясь за ветки, оброненный деревом лист.
У края леса дед останавливается, стаскивает треух и крестится.
Обычай, дошедший из глубин веков, от языческого суеверия.
Я тоже медленно снимаю шапку, но не как язычник, Я вхожу под своды леса как в залы неповторимого шишкинского гения.
Мы идем мимо развешанных полотен но пестротканой лесной дорожке. Она то желтеет лимонными листьями берез, то розовеет осыпью кустарника, то окрашивается в оранжевое и багровое, когда пробираемся под осинами. Узорчатые листья рябины стали пунцово- красными, и в тон им, только еще ярче, пламенеют тяжелые кисги ягод. Тропинка ведет еще дальше и дальше, глаза начинают уставать от ярких красок, а этому беспечному расточительству по-прежнему нет конца.

(Е. Носов)

Преображенная степь
Прошел холодный ветреный апрель, и, наполняя воздух ароматом, наступил солнечный май, хотя иногда было по-прежнему прохладно. Степь только что приоделась в нарядную зелень, запестрела цветами и зазвенела птичьими голосами. Всюду, куда ни взглянешь, стелется ковер из зелени, только в тех местах, где проходит железная дорога, у насыпи, увидишь голую коричневую полосу, но и на ней мало-помалу появляются зеленые пятна упорно пробивающихся к солнцу трав.
Там, где пролегла магистраль, вид степи сделался необычным, новым. Если раньше какая-нибудь балка славилась лишь густотой трав да чересчур заросшей камышом неглубокой речонкой, то теперь эту балку нельзя было узнать: через всю степь шли столбы-великаны и тянулись провода.
Или взять, к примеру, дорогу, вымощенную гравием, по которой сейчас мчится грузовичок, нагруженный доверху мешками, вероятно, с зерном. А ведь когда-то измученные клячи, вконец обессиленные, тащили здесь груженые повозки. Давным-давно перекинулась эта дорога через всю степь, но никто не останавливался на бугре. А теперь, кто бы тут ни проезжал, кто бы ни проходил, всякий задержится и думает: «Вот тебе и балка! Не узнать ее теперь».
Вид степи и сама дорога казались такими новыми, что каждый, кто ни смотрел, не раз удивлялся этой диковинной перемене.
Самые значительные изменения произошли вблизи станицы. В низине, под кручей, пламенем горела цинковая крыша кирпичного здания, хорошо всем знакомого: то была гидростанция — краса и гордость станичников.

Воланд и Азазелло
На закате солнца высоко над городом, на каменной террасе одного из самых красивых зданий в Москве, здания, построенного около полутораста лет назад, находились двое: Воланд и Азазелло. Они не были видны снизу, с улицы, так как их закрывали от ненужных взоров балюстрада с гипсовыми вазами и гипсовыми цветами. Но им город был виден почти до самых краев
Воланд сидел на складном табурете, одетый в черную свою сутану. Его длинная и широкая шпага было воткнута между двумя рассекшимися плитами террасы вертикально, так что получились солнечные часы. Тень шпаги медленно и неуклонно удлинялась, подползая к черным туфлям на ногах сатаны. Положив острый подбородок на кулак, скорчившись на табурете и поджав одну ногу пол себя, Воланд, не отрываясь, смотрел на необъятное сборище дворцов, гигантских домов и маленьких, обреченных на слом лачуг. Азазелло, расставшись со своим современным нарядом, одетый, как и Воланд, в черное, неподвижно стоял невдалеке от своего повелителя, так же, как и он, не спуская глаз с города.
Эти двое находящиеся на террасе глядели, как в окнах, повернутых на запад, в верхних этажах громад зажигалось изломанное ослепительное солнце. Глаз Воланда горел так же, как одно из таких окон, хотя Воланд был спиной к закату.
Но тут что-то заставило Воланда отвернуться от города и обратить свое внимание на круглую башню, которая была у него за спиной на крыше. Из стены ее вышел оборванный, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый.
«Я к тебе,» — сказал вошедший, исподлобья недружелюбно г.іядя на Воланда.

(М. Булгаков)

Поздняя осень
Я взял ведро, чтобы набрать в роднике воды. Я был счастлив в ту ночь, потому что ночным катером приезжала она. Но я знал, что такое счастье, знал его переменчивость, и поэтому нарочно взял ведро, будто я вовсе не надеюсь на ее приезд, а иду просто за водой. Что-то слишком уж хорошо складывалось все у меня в ту осень.
Аспидно-черной была эта ночь поздней осени, и не хотелось выходить из дому, но я все-таки вышел.
Свет в доме я нарочно не погасил, и освещенное окно было хорошо видно, пока я спускался по лиственничной аллее к Оке. Фонарь мой бросал вздрагивающий свет вперед и по сторонам, и я, наверное, похож был на стрелочника, только под сапогами у меня глухо шумели вороха кленовых листьев и хвоя лиственниц, которая даже при смутном свете фонаря была золотистой.
Жутко идти ночью одному! Один ты шуршишь сапогами, один ты освещен и на виду, все остальное, притаившись, молча созерцает тебя.
Тропа становилась круче и извилистей, пошли частые березы, их белые стволы поминутно выступали из мрака. Потом кончились и березы, на тропе стали попадаться камни, и, хоть за пятном света от фонаря ничего не было видно, впереди почудилось мне широкое пространство: я вышел к реке.
Катер уже стоял возле пристани. Я вдруг подумал, что, если ее нет на катере, а с катера заметят мой фонарь, подумают, что я хочу ехать, и пристанут к берегу, тогда я погасил фонарь.
Сразу стало темно, только, будто проколотые иглой, горели бакены по всей реке.

(По Ю.Казакову) 

Поздняя осень

Контрольные диктанты по русскому языку 11 класс 2 четверть

Егорушка.
Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке, отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль. Из – за скалистого холма возвышался другой, пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти – шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача.
Неожиданно послышалось тихое пение. Где- то не близко пела женщина. Песня, тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из – под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня. Потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава. В своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренне убеждала кого – то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все – таки просила у кого – то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя.
Егорушка послушал немного, и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее…

(По А.П.Чехову)

Грамматические задания:

  1. Выполните разбор слов по составу: странная, солнце, послушал
  2. Выполните фонетический разбор слов: Егорушка, пение.
  3. Произведите синтаксический разбор предложения.
  4. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача.

Диктант
С самого раннего детства и до глубокой старости вся жизнь человека непрерывно связана с языком.
Ребенок еще не научился как следует говорить, а его слух уже ловит журчание бабушкиных сказок, материнской колыбельной песенки. Но ведь сказки и прибаутки – это язык.
Подросток идет в школу. Юноша шагает в институт или университет. Сквозь живые беседы учителей, сквозь страницы сотен книг впервые видится ему отраженная в слове необъятно сложная Вселенная. Через слово он впервые узнает о том, что еще не видели его глаза.
Новый человек роднится с древними мыслями, с теми, что сложились в головах людей за тысячелетия до его рождения. Сам он приобретает возможность обращаться к правнукам, которые будут жить спустя века после его кончины. И все это благодаря языку.
И вы, и я, и каждый из нас – все мы постоянно думаем. А можно ли думать без слов?
Все, что люди совершают в мире действительно человеческого, совершается при помощи языка. Нельзя без него работать согласованно, совместно с другими. Без его посредства немыслимо ни на шаг двинуть вперед науку, технику, ремесла, искусство.

Грамматические задания:

  1. Выписать ключевые слова текста.
  2. Подобрать синонимы и антонимы к словам:
  • новый –
  • радостная –

Искусство Возрождения.

Новым в искусстве Возрождения было то, что представления о божестве и небесных силах уже не трактуются как непостижимая тайна и, главное, это искусство проникнуто верой в человека, в силу его разума, творческих возможностей.
Искусство стремилось не только наполнить церкви и дворцы, но и найти себе место на городских площадях, перекрестках улиц, на фасадах домов и в их интерьерах. Трудно было найти человека, равнодушного к искусству. Князья, купцы, ремесленники, духовенство, монахи были нередко людьми, сведущими в искусстве, заказчиками и покровителями художников.
Развитию искусства немало способствовало то, что в больших городах скопились быстро нажитые богатства. Но легкий успех не портил даже самых падких до славы и наживы художников, так как строгие основы цеховой организации художественного труда были еще сильны. Молодежь проходила обучение, работая в качестве подручного у зрелого мастера, поэтому художники так хорошо знали ремесло. Произведения искусства выполнялись бережно и любовно. Даже в тех случаях, когда на них не лежит отпечаток таланта или гения, нас неизменно восхищает прекрасное мастерство.

(Из энциклопедии юного художника ) 

Грамматические задания:

  1. Выберите из текста сложноподчиненное предложение и выполните синтаксический разбор.
  2. Выпишите словосочетания с наиболее часто встречающимся в тексте словом.

Звуки.
Когда мальчика усадили, он как будто несколько успокоился. Несмотря на странное ощущение, переполнившее все его существо, он все же стал различать отдельные звуки. Темные ласковые волны неслись по – прежнему неудержимо, и ему казалось, что они проникают внутрь его тела. Но теперь они приносили с собой то яркую трель жаворонка, то тихий шелест распустившейся березки, то чуть слышные всплески реки. Ласточка свистела легким крылом, описывая невдалеке причудливые круги, звенели мошки.
Но мальчик не мог схватить этих в их целом, не мог соединить их. Они как будто падали, проникая в темную головку, то тихие, неясные, то громкие, яркие, оглушающие. По временам они толпились одновременно, неприятно смешиваясь в непонятную дисгармонию.
А ветер с поля все свистел в уши, и мальчику казалось, что волны бегут быстрее и их рокот застилает все остальные звуки. И по мере того, как звуки тускнели, в грудь мальчика вливалось ощущение какой – то щекочущей истомы. Лицо подергивалось ритмически пробегавшими по нему переливами; глаза то закрывались, то открывались опять, брови тревожно двигались, и во всех чертах пробивался вопрос, тяжелое усилие мысли и воображения. Не окрепшее еще и переполненное новыми ощущениями сознание начинало изнемогать: оно еще боролось с нахлынувшими со всех сторон впечатлениями, стремясь устоять среди них, слить их в одно целое и таким образом овладеть ими, победить их.
Но задача была не по силам темному мозгу ребенка, которому недоставало для этой работы зрительных представлений.
Мальчик тихо застонал и откинулся назад на траву. Мать быстро повернулась к нему и тоже вскрикнула; он лежал на траве в глубоком обмороке.

(По В.Г.Короленко)

Чехов в пути.
Уже немало мучительных дорожных неудобств и огорчений было пережито, но нигде не приходилось видеть такой тяжелой дороги, такого непролазного распутья, как между Томском и Красноярском. Здесь вместе с ямщиками без отдыха пришлось воевать с холодом, весенней слякотью, колоссальными разливами рек, грязными ямами. Сколько раз ломалась повозка! Сколько нужно было сидеть на берегу разных рек под дождем, холодом, ветром и тратить дни и ночи на ожидания паромов и лодок. А как было невесело слазить с повозки и в валенках шлепать по ледяным лужам, грязи, ругаться, не спать по двадцать четыре и тридцать часов кряду, питаться одним хлебом и чаем и даже в уездных городах Сибири голодать, ибо в лавках нельзя было добыть ни колбасы, ни сыру, ни мяса и даже селедки.
Недостатка в жизненных наблюдениях у него никогда не было. Впечатления отроческих и юношеских лет не забылись, и он как художник сумел их расширить, тонизировать и благодаря этому, сидя на Малой Дмитровке в Москве, мог писать по 120 – 130 рассказов в год. А вот в дороге с трудом успевал лишь вести дорожный дневник, посылать короткие письма родным и небольшие корреспонденции Суворину для «Нового времени».
Белесый туман низко полз по земле. Сумрачно было в безмолвствующем океане холодной тайги. Стужа неумолимо донимала, и уже казалось, что лето в Сибири никогда не настанет.
Тоскливо было глядеть на безобразную дорогу, которую будто какая – то чудовищная черная оспа всю исковыряла, еще тоскливее было думать, что эта убийственная для людей и лошадей дорога – единственная ниточка, по которой тянется из Европы в Сибирь цивилизация. 

(И.Степанов)

Диктант
Прошел еще один день, и гусар совсем оправился. Он был чрезвычайно весел, без умолку шутил с Дунею, то со смотрителем, насвистывал песни, разговаривал с проезжими, вписывая их подорожные в почтовую книгу, и так полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с любимым своим постояльцем. День был воскресный; Дуня собиралась к обедне. Гусару подали кибитку. Он простился с смотрителем и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении.
«Что же ты боишься? – сказал ей отец, — ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест: прокатись – ка до церкви». Дуня села в кибитку подле гусара, слуга вскочил на облучок, ямщи свистнул, и лошади поскакали.
Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволить своей Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление и что тогда было с его разумом. Не прошло и получаса, как сердце его начало ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел и пошел сам к обедне.

(А.С.Пушкин. Станционный смотритель) 

Грамматические задания:

  1. Найдите в тексте устаревшие слова и дайте им толкование.
  2. Разберите по составу слова: довезти, третье, постояльцем, ослепление, позволить.
  3. Выберите предложение с различными видами связи и выполните синтаксический разбор.

Нет конца миру…
Теперь конец сентября, но ветлы ещё не пожелтели. Зато из-за домов, с задворков, проглядывают верхушки жёлтых и багрово-красных деревьев.
Травка, которой заросло всё село, тоже, как и ветлы, была бы совершенно зелёная, если бы старые липы, растущие в ограде, не начали ронять пожелтевшей листвы. А так как вчера был сильный ветер, листьев хватило на то, чтобы запорошить всё село, и теперь уже сквозь опавшие листья проглядывает зелень травы. Среди жёлто-зелёного ярко поблескивает неширокая проезжая дорога.
В небе какое-то странное сочетание наивной голубизны и тёмных, аспидных туч. Временами проглядывает ясное солнце, и тогда ещё чернее делаются тучи, еще голубее чистые участки неба, ещё желтее листва, ещё зеленее трава. А вдали проглядывает сквозь полуопавшие липы старенькая колокольня.
Если с этой колокольни, забравшись по полуистлевшим балкам и лестницам, поглядеть теперь во все стороны белого света, то сразу расширится кругозор. Мы охватим взглядом весь холм, на котором стоит село, увидим, может быть, речку, обвивающую подножие холма, деревни, стоящие по реке, лес, подковой охвативший весь пейзаж.
Воображение может поднять нас повыше колокольни, тогда вновь раздадутся горизонты, и село, которое только что было вокруг нас, покажется как бы состоящим из игрушечных домиков, слившихся в небольшую стайку посреди земли, имеющей заметную планетарную кривизну.
Мы увидим, что земля оплетена множеством тропинок и дорог. Те, что поярче, пожирнее, уводят к городам, которые теперь можно увидеть с нашей высоты.

(По В. Солоухину.)

Шторм
Над горами появились облака – сначала легкие и воздушные, затем серые, с рваными краями. И море сразу же изменило краски – стало темнеть.
Цепляясь за лесистые вершины гор, облака опускались всё ниже и ниже, захватывали ущелья и лощины, превращались в тяжёлые, непроглядные тучи. Только горы, казалось, сдерживали их сейчас, но и горы ничего не могли сделать: сизая пелена ползла от гор к морю.
Тучи шли от гор, опускались всё ниже и ниже, к морю. Они, как бы нехотя, заволакивали воду дымкой – от берега и дальше. Они ползли уже не только по склонам, где приютились домики верхних улиц, а и затянули туманом улицу нижнюю, главную. Водители включили фары и всё чаще давали сигналы. И поезда шли сейчас, нервозно гудя, с зажжёнными фонарями.
Море темнело от берега. Тихое, вроде бы затаившееся, с гладкой поверхностью и чуть слышным прибоем, оно пошло то белыми, то чёрными пятнами, то непонятными разводами, как будто в него выбросили с воздуха другую воду.
Ожидание длилось час. В горах ударил гром, и хлынули потоки дождя, а море бесновалась. Оно заливало берег, билось о бетонную набережную, о лестницы и глыбы скал, оно гремело и вздрагивало, охало и восторгалось, плакало и ревело.
Небо над морем стало не серым и не чёрным, а каким-то неестественно бурым. Молнии резали небо то слева, то справа, то впереди, то сзади, то где-то над самым берегом. Море поглощало их, проглатывало вместе с бурым небом и ударами грома.

За грибами
В субботу ранним утром, еле-еле ощутимым за серой пеленою широкого, спокойного дождя, я пошёл в лес за грибами. Нашёлся и товарищ, молодой офицер, зять хозяйки соседней дачи, который называл меня то Володей, то Сашей, хотя меня зовут и не так, и не эдак. Его же звали Валерой. Он снабдил меня длинной офицерской плащ-палаткой, сам тоже укрылся такой же накидкой, только с капюшоном, а обулся в резиновые рыбацкие сапоги.    
Дождь шёл, как и вчера, небольшая речонка Каширка, огибавшая деревню, разлилась, и, когда мы подошли к броду, мне оказалось невозможно перейти, не залив сапоги. Тогда спутник любезно подставил свои закорки, чем я и воспользовался не без тайной радости: в армии я был всего лишь солдатом, и мне даже присниться не могло, что когда-нибудь удастся прокатиться на спине у офицера. Перейдя речку, мы вскарабкались по мокрому крутому склону горки и оказались в берёзовом мелколесье.
Между деревьями вились, сплетаясь и расплетаясь, узкие тропинки, выбитые скотиной, — деревенское стадо обычно гонят через этот лесок. Длинные травяные гривки между тропинками блестели, густо осыпанные дождевыми каплями, в траве торчали жёлтые валуи, смачные и осклизлые. Валуев было столько, что даже становилось как-то неприятно: безобидные вполне грибы, которые даже солят, вызывали теперь какое-то брезгливое чувство. Много было и сыроежек – серых, розовых, густо-малиновых.
Мне стало весело: я уже знал, предчувствовал, что будут сегодня у меня грибы. 

Весенний вечер
Чисто выметенная и ещё сырая от недавно стаявшего снега улица была пустынна, но красива выдержанной немного тяжёлой красотой. Большие белые дома с лепными украшениями по карнизам и в простенках между окнами, окрашенные в тонко-розоватый оттенок весенними лучами заходящего солнца, смотрели на свет божий сосредоточенно и важно. Стаявший снег смыл с них пыль, и они стояли почти вплотную друг к другу такими чистыми, свежими, сытыми. И небо сияло над ними так же солидно, светло и довольно.
Павел шёл и, чувствуя себя в полной гармонии с окружающим, лениво думал о том, как хорошо можно жить, если не требовать от жизни многого, и как самонадеянны и глупы те люди, которые, обладая грошами, требуют себе от жизни на рубли.
Думая так, он не заметил, как вышел на набережную улицы. Перед ним внизу стояло целое море воды, холодно блестевшее в лучах солнца, далеко на горизонте медленно опускавшегося в него. Река, как и отражённое в ней небо, была торжественно покойна. Ни волн, ни частой сети ряби не видно было на её полированно-холодной поверхности. Широко размахнувшись, она, точно утомлённая этим размахом, спокойно уснула. А на ней томно таяла пурпурно-золотая бархатная полоса лучей заката. Далеко, уже окутанная сизой дымкой вечера, виднелась узкая лента земли, отделяя воду от неба, безоблачного и пустынного, как и накрытая им река. Хорошо бы было плыть свободной птицей между ними, мощно рассекая крылом синий свежий воздух! 

Огонь
Никто точно не знает, когда впервые овладел человек огнём. Может быть, молния зажгла дерево возле его первобытного жилья? Или горячая лава, извергнутая на заре человечества вулканом, навела наших давних предков на первую мысль об огне?
Но огонь уже давно был нужен человеку. И ведь недаром одно из самых прекрасных и гордых сказаний древности посвящено тому, кто открыл для человека оберегаемую богами тайну огня. То был, как говорится в легенде, бесстрашный и независимый Прометей. Он сам происходил из семьи богов-небожителей, но, вопреки их строгому запрету, принёс огонь жителям земли — людям. Разгневанные боги низринули Прометея на землю и обрекли его на вечные муки.
С незапамятных времен огонь стал постоянным верным признаком человека. Путник, застигнутый ночью в дороге, увидев вдали огонь, наверняка знал: там люди!
Огонь был нужен человеку для света, для силы: он озарял и обогревал жильё, помогал готовить пищу. А потом человек научился использовать его тепло, чтобы добыть из воды могучий пар, двигающий машины.
Издавна огонь считался призывным знаком радушия и дружбы. Огонь отпугивал зверя от человеческого жилья, но звал человека к человеку. И до сих пор говорят люди, приглашая в гости: «Заходи на огонёк!»
Но, как и многие другие блага, которые добыл для себя, взяв у природы, человек, добрый огонь стал злом и бедой для многих. Огнём завладели жадные, хищные люди, заставившие других отдавать им все свои силы. Огонь породил оружие, которое так и стало называться огнестрельным.

(По Л. Кассилю.)

Огонь

Итоговые диктанты по русскому языку 11 класс 2 четверть

Балаклава
1)В конце октября, когда дни ещё по-осеннему ласковы, Балаклава начинает жить своеобразной жизнью. 2)Уезжают обременённые чемоданами и баулами последние курортники, в течение долгого здешнего лета наслаждавшиеся солнцем и морем, и сразу становится просторно, свежо и по-домашнему деловито, точно после отъезда нашумевших непрошеных гостей. 3)Поперёк набережной расстилаются рыбачьи сети, и на полированных булыжниках мостовой они кажутся нежными и тонкими, словно паутина.
4)Рыбаки, эти труженики моря, как их называют, ползают по разостланным сетям, как будто серо-чёрные пауки, расправляющие разорванную воздушную пелену. 5)Капитаны рыболовецких баркасов точат иступившиеся белужьи крючки, а у каменных колодцев, где беспрерывной серебряной струйкой лепечет вода, судачат, собираясь здесь в свободные минуты, темнолицые женщины – местные жительницы.
6)Опускаясь за море, садится солнце, и вскоре звёздная ночь, сменяя короткую вечернюю зарю, обволакивает землю. 7)Весь город погружается в глубокий сон, и наступает тот час, когда ниоткуда не доносится ни звука. 8)Лишь изредка хлюпает вода о прибрежный камень, и этот одинокий звук ещё более подчёркивает ничем не нарушаемую тишину. 9)Чувствуешь, как ночь и молчание слились в одном черном объятии. 10)Нигде, по-моему, не услышишь такой совершенной, такой идеальной тишины, как в ночной Балаклаве.

(По А. Куприну.)

Задания

I вариант

В1. В одном–двух предложениях сформулируйте главную мысль текста.

В2. Из предложений 1−3 выпишите обособленное согласованное определение.

В3. Среди предложений 6−10 найдите простое определенно-личное. Укажите его номер.

В4. Из предложения 7 выпишите все местоимения.

В5. Среди предложений 1−5 найдите предложение с вводной конструкцией. Укажите его номер.

В6. Из предложения 5 выпишите слово с чередующейся гласной в корне.

В7. Укажите способ образования слова рыболовецких (предложение 5).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 3), построенное на основе примыкания.

В9. Среди предложений 5−10 найдите сложноподчиненные с придаточными определительными. Укажите их номера.

II вариант

В1. Как ещё можно было бы озаглавить текст? Запишите 2 своих заголовка к тексту.

В2. Из предложений 4−5 выпишите обособленное обстоятельство.

В3. Среди предложений 1−3 найдите сложное с односоставной безличной частью. Укажите его номер.

В4. Из предложения 8 выпишите все частицы.

В5. Среди предложений 6−10 найдите предложение с вводным словом. Укажите его номер.

В6. Из предложения 1−3 выпишите слова с чередующейся гласной в корне.

В7. Укажите способ образования слова прибрежный (предложение 8).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 1), построенное на основе согласования.

В9.Среди предложений 1−4 найдите сложноподчиненное с придаточным времени. Укажите его номер.

Масленица
1)Масленица… 2)Оттепели всё чаще, снег маслится. 3)С солнечной стороны висят стеклянной бахромой сосульки, плавятся, звякают о ледышки. 4)Прыгаешь на одном коньке, и чувствуется, как он мягко режет, словно по толстой коже. 5)Прощай, зима!
6)Это и по галкам видно: они кружат огромными «свадебными» стаями, и цокающий их гомон куда-то манит. 7)Сидишь на скамейке, болтаешь коньком и долго следишь за чёрной их стаей в небе. 8)Куда-то скрылись.
9)И вот проступают звёзды. 10)Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет печёным хлебом, вкусным дымком берёзовым, блинами. 11)В субботу, после блинов, едем кататься с гор. 12)Зоологический сад, где устроены наши горы (они деревянные, залитые блестящим льдом), завален голубым снегом, лишь в сугробах расчищены дорожки. 13)Ни птиц, ни зверей не видно. 14)Высоченные горы на прудах. 15)Над свежими тесовыми беседками на горах развеваются пёстрые флаги.
16)Высокие санки с бархатными скамейками мчатся с гор по ледяным дорожкам, между валами снега с воткнутыми в них ёлками. 17)Мы взбираемся на верх горы и скатываемся вниз. 18)Мелькают ёлки, стеклянные, разноцветные шары, повешенные на проволоках. 19)Летит снеговая пыль, падает на нас ёлка, саночки вверх полозьями, и мы в сугробе.

(По И. Шмелёву.)

Задания

I вариант

В1. В одном–двух предложениях сформулируйте главную мысль текста.

В2. Среди предложений 10-16 найдите предложение с уточняющим обстоятельством. Укажите его номер.

В3. Среди предложений 7—14 найдите предложение с вставной конструкцией. Укажите его номер.

В4. Из предложений 17-19 выпишите причастие.

В5. Среди предложений 9-13 найдите простое безличное. Укажите его номер.

В6. Из предложений 9–15 выпишите слово с чередующейся безударной гласной в корне.

В7. Укажите способ образования слова сыроватый (предложение 10).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 4), построенное на основе примыкания.

В9. Из предложения 6 выпишите первую грамматическую основу.

II вариант

В1. Как ещё можно было бы озаглавить текст? Запишите 2 своих заголовка к тексту.

В2. Среди предложений 16−19 найдите простое предложение с обособленным определением. Укажите его номер.

В3. Среди предложений 1—6 найдите предложение с обращением. Укажите его номер.

В4. Из предложений 9-15 выпишите отглагольное прилагательное.

В5. Среди предложений 6-10 найдите простое определённо-личное. Укажите его номер.

В6. Из предложений 16 – 19 выпишите слово с чередующейся безударной гласной в корне.

В7. Укажите способ образования слова масленица (предложение 1).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 18), построенное на основе управления.

В9. Выпишите грамматические основы  предложения 4.

Старый тополь
1)Много повидал на своем веку старый тополь! 2)Давно ещё грозовой удар расщепил макушку тополя, но дерево не погибло, справилось с недугом, выкинув вверх вместо одного два ствола. 3)Разлапистые сучья, как старческие крючковатые пальцы, протянулись до конька тесовой крыши, будто собирались схватить дом в охапку. 4)Летом на сучьях густо вились верёвчатые побеги хмеля.
5)Тополь был величественным и огромным, прозванный старообрядцами Святым древом. 6)Гнули его ветры, нещадно секло градом, корёжили зимние вьюги, покрывая коркою льда хрупкие побеги молоди на заматерелых сучьях. 7)И тогда он, весь седой от инея, постукивая ветками, как костями, стоял притихший, насквозь прохватываемый лютым ветром. 8)И редко кто из людей задерживал на нём взгляд, будто его и на земле не было. 9)Разве только вороны, перелетая из деревни в пойму, отдыхали на его двуглавой вершине, чернея комьями.
10)Но когда приходила весна и старик, оживая, распускал коричневые соки клейких почек, первым встречая южную теплинку, и корни его, проникшие в глубь земли, несли в мощный ствол живительные соки, он как-то сразу наряжался в пахучую зелень. 11)И шумел, шумел! 12)Тихо, умиротворённо. 13)Тогда его видели все, и он нужен был всем: и мужикам, что в знойные дни сиживали под его тенью, перетирая в мозолистых ладонях трудное житьё-бытьё, и случайным путникам, и ребятишкам. 14)Всех он встречал прохладой и ласковым трепетом листвы.

(По А. Черкасову.)

Задания

I вариант

В1. В одном–двух предложениях сформулируйте главную мысль текста.

В2. Среди предложений 1–5 найдите предложение со сравнительным оборотом. Укажите его номер.

В3. Среди предложений 1-7 найдите сложносочиненное. Укажите его номер.

В4. Из предложения 2 выпишите прилагательное.

В5. Из предложения 5 выпишите слово, имеющее два корня.

В6. Из предложений 1 – 4 выпишите слово с чередующейся безударной гласной в корне.

В7. Укажите способ образования слова житье-бытье (предложение 13).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 8), построенное на основе примыкания.

В9. Выпишите грамматическую основу  предложения 3.

II вариант

В1. Как ещё можно было бы озаглавить текст? Запишите 2 своих заголовка к тексту.

В2. Среди предложений 6–9 найдите предложение со сравнительным оборотом. Укажите его номер.

В3. Среди предложений 10–14 найдите сложное с обобщающим словом. Укажите его номер.

В4. Выпишите из предложения 7 действительное причастие.

В5. Из предложения 9 выпишите слово, имеющее два корня.

В6. Из предложений 10–14 выпишите слово с чередующейся безударной гласной в корне.

В7. Укажите способ образования слова крючковатые (предложение 3).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 14), построенное на основе согласования.

В9. Выпишите грамматические основы  предложения 13.

Весна в горах
1)Весна в горах порой заставляет долго ждать себя, но когда появляется, то идёт быстро. 2)Внизу, в долинах, уже зеленеют всходы, молодые деревья прочно встают на ноги, и распустившаяся листва начинает отбрасывать тень. 3)Тогда весна сдает свои дела лету, а сама, подобрав ярко-зелёный, цветистый подол, волочащийся по земле, несётся в горы.
4)В горной зоне весна имеет свои законы и свои неповторимые прелести. 5)С утра валит снегопад, после обеда проглянет солнышко, зашевелятся, поплывут, испарятся снега, расцветут цветы-однодневки, а к вечеру земля уже подсохнет. 6)За ночь в реках и ручьях намёрзнет лед. 7)А на другое утро глянешь с вершины – и дух захватывает, до чего чистая и неохватная взором весна стоит в горах. 8)Небо чистое, голубое, ни пятнышка. 9)Земля, как молоденькая девушка в новом наряде, зелёная, умытая росой, и, кажется, застенчиво смеётся… 10)И если крикнешь, то голос твой будет долго слышаться в высотной дали над грядами гор, в чистом воздухе он летит далеко-далеко…
11)Никакие снега, туманы, дожди и ветры не в силах сдержать весну, она, как зелёный пожар, полыхает с горы на гору, с вершины на вершину, всё выше и выше, под самые вечные льды.

(По Ч. Айтматову.)

Задания

I вариант

В1. В одном–двух предложениях сформулируйте главную мысль текста.

В2. Среди предложений 1–5 найдите предложение с уточняющим обстоятельством. Укажите его номер.

В3. Среди предложений 3–7 найдите простое с однородными дополнениями. Укажите его номер.

В4. Из предложения 3 выпишите причастие.

В5. Среди предложений 1–3 найдите сложное с бессоюзной и сочинительной связью. Напишите номер этого предложения.

В6. Из предложений 1–4 выпишите слово с приставкой на -з, -с.

В7. Укажите способ образования слова намерзнет (предложение 6).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 9), построенное на основе примыкания.

В9. Выпишите грамматические основы  предложения 7.

II вариант

В1. Как ещё можно было бы озаглавить текст? Запишите 2 своих заголовка к тексту.

В2. Среди предложений 8–11 найдите предложение с уточняющим обстоятельством. Укажите его номер.

В3. Среди предложений 6–10 найдите предложение со сравнительным оборотом. Укажите его номер.

В4. Из предложения 3 выпишите все местоимения.

В5. Среди предложений 4–8 найдите сложное с бессоюзной и сочинительной связью. Напишите номер этого предложения.

В6. Из предложений 5–10 выпишите слова с приставкой на -з, -с.

В7. Укажите способ образования слова далеко-далеко (предложение 10).

В8. Выпишите словосочетание (предложение 11), построенное на основе примыкания.

В8. Выпишите грамматические основы  предложения 2.

Весна в горах

Словарные диктанты по русскому языку 11 класс 2 четверть

№ 1

Качественное прилагательное, российский интеллигент, программное заявление, городские трущобы, социологический эксперимент, дискуссионная группа, сэкономить на пончик с печенкой, зеленеющая аллея, теоретические исследования, дезинфицировать территорию, желтая пчелка, множество вечнозеленых рощ, шествовать в колоннах, небезынтересная пьеса, участвовать в комиссии, рассчитать проект, расчетливый ростовщик, Третьяковская галерея.

№ 2

Выкаченный из подвала бочонок, шефствовать над классом, чувствовать прикосновение вечности, объехал полгорода, загорелый пловец, серебряная ложечка, безымённый перебежчик, проредить лучок, поразительный силуэт, претендовать на президентство, картинная галерея, старинная аллея, ненавидящий взгляд, ужасное привидение, мало-помалу стал понимать по-французски, квашенная в деревянном бочонке капуста, аттестат зрелости, выкачанная из цистерны вода.

№ 3

Гуманистические устремления, российская профессура, подать апелляцию, вынужденный компромисс, привилегированная публика, посвящение в студенты, кристально честный человек, комментарий к французской балладе, прогрессивная интеллигенция, желтая пресса, городские трущобы, диссертация о классицизме, участвовать в президентской кампании, доверчивые сверстницы, молодцеватые ровесники.

№ 4

Блистающие зарницы, непромокаемый плащ, тушеные овощи, расчувствоваться до слез, присоединиться к России, множество темно-лиловых туч, прелестная девчонка, презирать за лесть, пребывать в неведении, съел пол-лимона, рассчитывать на благожелательность, доверчивый зайчонок, балованный мальчик, постоянный подписчик, оранжевое горлышко, жесткий компромисс.

№ 5

Участливое прикосновение, не зависевшие от меня обстоятельства, масленая овсяная каша, выстиранная полотняная скатерть, бесстыжие масленые глазки, съешьте кусочек ананаса, выступление длинно, расчетливый претендент, гусиная печенка, ничего не значащие обстоятельства, чай еще горяч, вставьте гласную в предложение, экспресс прибывает вовремя, масляная краска.

№ 6
Сложноподчиненное предложение, отточенный сине-красный карандашик, восточноевропейские народы, вопросно-ответная система, отрежьте пол-огурчика, небезынтересная история, сильнодействующее средство, бьют за незаслуженные привилегии, проредить морковь, обвешенный продавцом покупатель, поласкал собачонку, подражал ровесникам, румяная заря, диссертационное исследование, раненные артиллерийскими осколками бойцы, прикосновение к неизвестному космосу.

№ 7

Уклонился от беспристрастных требований, купленная в магазине промокательная бумага, попался на крючок, грандиозные объемы, бьют наотмашь, стираная холщовая сумка, вдалеке блестит зарница, цыганское счастье, Лаврентьевская летопись, безвестный попутчик, северо-западный ветер, прекрасная баллада, преступление против человечности, невостребованная въездная виза, предобеденные приготовления, вьючное животное, никем не замеченный субъект.
Колышущийся в тумане силуэт, не рассчитывая на пренебрежение, четкое распоряжение директора, парламентское заседание, бледно-зеленые ростки, отрежьте кусочек огурчика, креслице для прелестной девчонки, ничего не значащее приветствие, серебряный голосочек, маленький золоченый ключик, предынфарктное состояние, множество рощ, владелица картинной галереи, межинститутские соревнования, проросшие желуди, черствое сердце.

№ 8

Заманчивая предыстория, предыдущее препятствие, лауреатский значок, рыбацкий плащ, турецкий вязаный шарф, глаженый полотняный платочек, неотремонтированный замочек, развивающееся государство, металлическая расческа, приветливый агроном, вкусный винегрет, идеологические рассуждения, навевать скуку, развиваться равномерно, растение увядает без влаги, сэкономить на карандашик, ужасная вьюга, посветить фонариком, аккомпанировать на рояле.
Полоскать льняную скатерть, поклоняться солнцу, жаренные на металлической решетке пончики, уравнение с двумя неизвестными, хорошо сориентировался на местности, счастливый пловец, давно поспевший крыжовник, отыскал цилиндрическую фигуру, групповая вылазка на пикник, ужасная дуэль, бесчестный расчет, воевал под Царицыном, участвовал в приобретении недвижимости, не пришедший вовремя троллейбус, едва забрезжил (рассвет), шефствовать над интернатом.
Непримиримые противники, не любимый матерью ребенок, станционный смотритель, матросский розыгрыш, сорокаградусный мороз, вощаная бумажка, бревенчатые строения, поджог вестибюля, незваный гость, счастливые молодожены, заграничная шоколадка, медленно зажигающиеся звездные россыпи, кусочек хлеба с маслицем, завизировать институтские документы, не выданный вовремя бюллетень.

№ 9

Эксплуатация, эрудированный, эмансипация, эффективный, юный, юннат, аккуратно, бешеный, будущий, прозрачным соком, где-то очень далеко, приближалось исподволь, готовясь вдруг высунуться, на похолодевшей за ночь дороге, за невысокой цепочкой гор, нехоженая дорога, еще не засохшие травы, преисполнено счастьем и красотой, вскоре завиднелись, еще не ухоженные сады, незнакомыми запахами, за давно не крашенным забором, приезжий зверинец, с невиданными зверями, ни разу не видел, серо-пепельный слон, раскачивающий хоботом, насилу покинули город, очутились на той запыленной дороге, как ни в чем не бывало, неодолимым сном.

№ 10

Молчаливый, страстный, необозримо широка, в бесконечную даль, долина, равнина, с горьким шепотом, прокатилась тяжелая слеза, не шевелился, скошенный луг, заиндевевшая по краям, в мерцании ледяных лучиков, пыльца цветущей полыни, аромат остывающего спелого жита, далеко внизу, необузданным потоком, изредка где-то позади, груженые поезда, у пересекавшей дорогу речушки, стелющаяся растительность, в мягком шорохе, по-сыновьи обнять землю, ничего особенного, за неимением другой дичи, в начале сентября, бесчисленное множество, вдоль пруда, не были в состоянии.

№ 11

С неспокойной совестью, с безмолвным раскаянием, не думал с ним уже когда-нибудь увидеться, непременно хотел помириться, испуганные нашим неожиданным появлением, всех подстреленных уток, стрелял вовсе не отлично, собирались вернуться, неприятное происшествие, заряжать ружья, багровыми полосами, не считает сверхъестественным и необъяснимым, с начала христианства, преемственность двух культур, способствовало распространению, на заре цивилизации, не без основания предполагают, в течение короткого времени, ничто не преграждало, наши прародители.

№ 12

Костный мозг, косный ум, словесный портрет, устный ответ, шествовать по сцене, шефствовать над школой, изысканные яства, явственный звук, слать привет, стлать постель, ровесник, сверстник, без преувеличения можно сказать, превзошли все ожидания ученых, небезызвестных раскопках, в продолжение десяти лет, сверхинтересные грамоты на бересте, беспрецедентное открытие в археологии, оригинальная 
предыстория, частные письма с забавными прибаутками, коммерческие записи, распоряжения, завещания, небезынтересные записи, многовековые традиции.

№ 13

Сузить, сэкономить, сагитировать, предъюбилейный, добьемся, шампиньон, необъятный, трехъязычный, адъютант, бульон, двухъярусный, пьеса, как будто усиливалось, ветреный день, с подветренной стороны, непрестанно гудит в какую-то скважину снизу, что-нибудь сверху, обветренное лицо, с обындевевшими ресницами, что-то кричал, не разобрать было ничего, приободрить меня, рассчитывал на скорое окончание путешествия, расчеты его не оправдались, претерпевал эти неудобства, не покидало ощущение, предпринятая поездка вовсе не безопасна, не тянул свою 
безыскусную песню, ничего не видно.

№ 14

Цивилизация, иллюстрация, иллюминация, демонстрация, экспедиция, преградить, претерпеть, преобладать, преодолеть, призадуматься, привлечь, непроницаемый мрак, ветряная мельница, серебряные колокольчики, на пол-аршина, непрерывно въезжать, насилу дождался, потчевали чаем, ожег себе язык, нисколько не мешало, разговаривать по-дружески, непреодолимая дрема, навеянная теплом, валяные сапоги, ничего не слышал, ни пререканий ямщиков, ни перешептывания хозяев, наутро накормили незваных гостей, вяленая оленина, стреляные зайцы, печенной в золе картошкой.

№ 15

Необыкновенно хороша, как будто я потерял их навсегда, кто-то яростно кричал, недалекий лес, с непрерывной угрозой, полуразвалившийся дом, под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами, внезапно разъярившись, бешено мчится, обгоревшим сверху абажуром, в течение долгого здешнего лета, свежо и по-домашнему деловито, непрошеных гостей, расстилаются рыбачьи сети, на полированных булыжниках, по разостланным сетям, как будто серо-черные пауки, разорванную пелену, капитаны рыболовецких баркасов, беспрерывной серебряной струйкой.

№ 16

Сельскохозяйственный, западноевропейский, дальневосточный, южноафриканский, карело-финский, литературно-художественный, агитационно-массовая, словарно-техническая, песчаный берег, брошенная мелиораторами труба, масляная краска, каменные ступени, мощеные и асфальтированные улицы, в мире гигантских сооружений и нескончаемых реклам, контуры современных катакомб, неповторимый ландшафт, продвигаться в глубь территории, в непромокаемых курточках, веснушчатый мальчуган, диковинный рогатый жук-олень, по прибытии в город.

№ 17

Давно не езженные колеи, крашеный забор, раненого казака, с ревом бешеным, по ставням свешенным, сосновый саженый лес, кучи стреляных гильз, несколько некрашеных табуретов, скрип немазаных колес, непрошеная слеза, некошеный луг, на оккупированной территории, коваными копытами, взволнованные голоса, священный долг, расстались с нашей компанией, роскошные долины и леса, выжженной травой, на испещренном по краям, тянулись бесконечной вереницей, длинные серые облака, неподалеку от нас, незадолго перед тем, карабкались вверх, через полчаса.

№ 18

Ни в коем случае, во что бы то ни стало, вследствие этого, безветренная погода, изломанные рассеянные остатки, пропитанного насквозь, лианы дикого винограда, непроницаемые шатры, проникнуть внутрь какого-нибудь шатра, совершенно не видное снаружи дерево, как будто кто-то открывал солнечные лучи, бесспорные вещи, крепко-накрепко сжал, грустное чувство, выжженный луг, из полувысохшей грязи, на истоптанной земле, сбитом набок, напряженное и бессмысленное созерцание, полуразметанные крыши домов, не представляет отрадного зрелища.

Словарные слова

Прошло около часа, как мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться, чтобы достигнуть вершины горного хребта, где, как говорили, есть роскошные долины и леса. Подъем становился все круче и круче, приходилось беспрестанно делать крутые повороты, и мы решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выжженной травой и какими-то невиданными цветами. Мы впервые были на такой высоте, которая в самом деле была замечательная; внизу тянулись бесконечною вереницею длинные серые облака, то открывая, то закрывая окрестности. Неподалеку от нас, на утесе, одиноко выдававшемся из общей гряды, орел терзал свою добычу: бедный зайчишка, должно быть, попался на обед пернатому хищнику. Он на минуту останавливался, поглядывал по сторонам и, крепче впиваясь когтями в добычу, снова продолжал свою работу.

Мы не просидели и четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть, точно вошли в погреб, и оглянулись: темная туча начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Словно ужаленные, мы бросились вниз. Минуты через две не было видно ни бугорка, на котором мы было расположились отдохнуть, ни утеса, на котором сидел орел: туча все собою закрыла. Стал накрапывать дождик, вскоре превратившийся в ливень. Дорожка, по которой мы незадолго перед тем карабкались, превратилась в ручей, с остервенением кативший вниз вместе с камнями свои воды. Поднялся свежий восточный ветер, и мы, иззябшие, подсмеивались друг над другом и ничуть не сожалели ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно задуманном, но, к сожалению, не доведенном до желаемого конца.

Сборник диктантов по русскому языку для 5-11 классов — Михаил Филипченко 2010

1 Трясогузка

Трясогузка давно живет рядом с нами, радуя приятным щебетаньем и пестрой окраской. У этой веселой проворной птички своя красота — на первый взгляд неброская, но запоминающаяся. А вечное помахивание хвостиком не может не вызвать улыбки. Кстати, из-за этой своей привычки трясогузка и получила такое имя.

Белые трясогузки обычно устраивают свои гнезда в выемках берегов, в щелях между большими камнями, в дуплах прибрежных деревьев, а вблизи человеческого жилья — под крышами домов, в нишах построек, в густых ветвях растущих в скверах елей. Их можно встретить на самых оживленных улицах городов, в аэропортах, на мостах. Иногда птички гнездятся даже на речных судах, и их не смущает, что приходится совершать вместе с ними многокилометровые путешествия.

Трясогузка искусно маскирует свое гнездо. И яйца она откладывает неприметные: маленькие, в крапинку. Самые грозные ее враги — вездесущие кошки, но тем не менее птичке почти всегда удается вырастить своих питомцев.

Гнездо белой трясогузки выглядит как неглубокая чаша, небрежно собранная из стеблей и листьев, с лотком, выложенным конским волосом и шерстью. В кладке — пять или шесть белых с сероватыми отметинами яиц. В южных регионах у трясогузок бывают две или даже три кладки за лето. Насиживание длится около двух недель, и все это время самец заботливо кормит самку, а потом вместе с нею — и вылупившихся птенцов.

Улетают от нас белые трясогузки довольно поздно, с наступлением устойчивых заморозков. При этом они собираются в стаи, состоящие из нескольких десятков особей.

2 Ёж

Из всех, встречающихся в природе ежей, самый известный — обыкновенный еж. Ёжик — закадычный друг детства. Все его знают, все его любят, все его когда-нибудь видели. Его можно встретить везде — в лесу, в роще и в саду. Бегает не таясь, шуршит листьями, громко сопит и топает. Знаменит он своими колючками и тем, что непременно убежит, как бы его ни берегли.

Весной, перед тем как обзавестись потомством, ежи строят гнездо. Ежата рождаются слепыми, глухими и голенькими. Постепенно у них открываются глаза, прорезывается слух, появляются иголки. Полтора месяца ежиха водит малышей на прогулку, как курица цыплят, обучая их разным лесным премудростям.

Ежи — очень полезные зверьки. Уничтожают мышевидных грызунов, слизней, насекомых-вредителей. Ёж любит молоко, ловит мышей и лягушек, смело вступает в бой с гадюкой. При тревоге сворачивается в колючий шар; если трогать его, грозно пыхтит и поддает иголками. А если не трогать, то скоро высунет из колючек свой мокрый нос, пошмыгает им и выставит глаз. Нет никого — покатится колобком дальше.

Люди, как правило, к ежам относятся хорошо, даже часто стараются приручить их, поселить дома. Если его домой взять да приласкать, он скоро и сворачиваться перестанет. И иголки его в одну сторону лягут — гладь как котенка. Станет совсем домашним, этакий топотун-хлопотун.

И невдомек этим людям, что, принося зверька домой, они его губят. Ежу в доме плохо, даже если его кормят, поят молоком, заботятся о нем. Паркет и линолеум никогда не заменят ему землю, деревья и кустарники. Кроме того, держать ежей в доме просто опасно: ведь клещи, живущие на ежах, разносят тяжелые заболевания.

Ёж — симпатичный и очень полезный зверек, и пусть он живет там, где ему положено, а мы будем радоваться встрече с ним на лесной поляне.

И вот оказывается, что у этого знакомого всем зверька тоже тайна есть. Ёж будто бы весною… поет! Да не как-нибудь, а по-настоящему, чем-то похоже на птицу.

3 Домашний зверь — Боба

Ко мне этот сурчонок попал совсем плохим — отравился крысиным ядом и едва-едва дышал. Добыл я молока и стал вливать его в рот сурчонку из самодельной пипетки.

На следующий день Бобе стало лучше, а еще через сутки она разбудила меня ночью. Я сначала испугался, приняв ее за крысу. Оказывается, Боба решила устроиться спать на моей подушке.

Когда Боба совсем оправилась от болезни, я понял, с каким «сокровищем» мне предстоит жить. Для Бобы не было ничего невозможного: она свободно взбиралась на газовую плиту и носом сталкивала оттуда посуду. То же самое она делала и на столе. В первый день после болезни она очистила его от красок и бутылок с разбавителем. Пол сделался очень красивым — разноцветным.

Сама Боба в тот же день вывалялась в синей краске и сразу же улеглась на постель. Можете себе представить мою «радость», когда я увидел на подушке зверя, похожего на баклажан.

Боба научила меня аккуратности. Закончив работы, я тщательно закрывал банки с красками и ставил их на полки. А ботинки и тапочки убирал в духовой шкаф, иначе их надо было долго искать.

Заканчивался срок моей командировки, надо было возвращаться в Москву. День отъезда стал для Бобы праздником: все мои вещи были выложены наружу, готовились для укладывания в чемоданы и ящики. Боба активно «помогала» мне: хватала и прятала под газовую плиту зубную щетку, тащила в угол рубашку, выбрасывала из чемодана то, что я успел туда уложить.

В самолете Боба изводила меня своими капризами: все время пыталась спрыгнуть с моих колен на пол, царапалась и взвизгивала всякий раз, когда я хотел водворить ее на место. Свободно вздохнул я только в собственной квартире.

4 Гроза

Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. До дому еще было верст восемь-десять; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по неширокой пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колес. Гроза надвигалась. Впереди огромная темно-лиловая туча медленно поднималась из-за лесу; надо мною и мне навстречу, длинные, серые, неслись облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели. Я ударил вожжой по лошади, спустился в неглубокий овраг, перебрался через ручей, наполовину высохший и заросший лозняками, поднялся в гору и въехал в лес.

Дорога вилась передо мною между чересчур густыми кустами орешника, уже окутанными мраком; я подвигался вперед с трудом. Дрожки отчаянно прыгали по твердым корням столетних дубов и лип, беспрестанно пересекавшим глубокие продольные рытвины — следы тележных колес; моя некованая лошадь начала спотыкаться. Сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлепали по листьям, сверкнула молния — и гроза разразилась. Дождь полил ручьями.

Я поехал шагом и скоро принужден был остановиться: лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, терпеливо ожидал я конца ненастья.

Наконец дождик перестал. В отдалении еще толпились тяжелые громады уже отчасти рассеянных туч, изредка вспыхивали длинные молнии; но над головой уже виднелось кое-где темно-синее небо, звездочки мерцали сквозь жидкие быстро летевшие облака. Очерки деревьев, обрызганных дождем и взволнованных ветром, начинали выступать из мрака. Небо все более расчищалось, в лесу заметно светлело.

(По И. Тургеневу)

5 Утки

Знакомая в последние годы москвичам картина: по Москве-реке у самых стен древнего Кремля плавают дикие утки. Не спеша, без опаски, с достоинством. Ныряют за кормом на дно реки, жадно хватают куски хлеба, которые им бросают с высокой набережной люди. Порой кажется, что они домашние. Но нет, время от времени утки стремительно взмывают в голубое небо и, напряженно вытянув тонкие шеи, быстро и мощно трепеща крыльями, со свистом проносятся над городом. Дикие утки не только живут и кормятся в черте огромного города, но и размножаются. На канале я видел утку с выводком: пять крошечных серых пушистых комочков плыли за матерью.

Знакомый охотник рассказывал, что заметил такую интересную закономерность: количество диких уток на водоемах столицы резко увеличивается с началом весенней и осенней охоты: умные птицы, очевидно, давно сообразили, что в черте города они находятся в полной безопасности от охотников, и слетаются сюда со всех подмосковных озер и рек.

А сколько уток остается в Москве зимовать! Может, они знают, что наступающая зима будет теплой и что незачем им лететь за моря-океаны в жаркие страны, бить попусту крылья, подвергать себя многочисленным опасностям тысячекилометрового перелета, если можно весьма сносно перезимовать на не замерзающих, благодаря теплым сбросовым водам промышленных предприятий и электростанций, городских водоемах, добывая себе корм со дна озера и получая его из рук подобревшего к ним человека.

Может быть, уток в нашем городе стало больше потому, что вода в Москве-реке стала чище, а значит, и корма для них стало больше? Но как бы там ни было, а это замечательно, что в небе столицы летают не только голуби, галки и вороны, но временами на фоне унылых серых железобетонных громадин-небоскребов стремительно проносятся дикие утки. И, любуясь их свободным полетом, ты становишься чуточку счастливее, добрее, лучше.

6

Я плыл на лодке вниз по реке и вдруг услышал, как в небе кто-то начал осторожно переливать воду из звонкого стеклянного сосуда в другой такой же сосуд. Вода булькала, позванивала, журчала. Звуки эти заполняли все пространство между рекой и небосводом. Это летели журавли.

Я поднял голову: большие косяки журавлей тянулись один за другим прямо к югу.

Я бросил весла и долго смотрел на журавлей. По береговой проселочной дороге ехал, покачиваясь, грузовичок. Шофер остановил машину, вышел и тоже начал смотреть на журавлей.

«Счастливо, друзья!» — крикнул он и помахал рукой вслед птицам. Потом он опять забрался в кабину, открыл боковое стекло, высунулся, смотрел и смотрел и все слушал плеск и переливы птичьего крика.

За несколько дней до этой встречи с журавлями один московский журнал попросил меня написать статью о том, что такое «шедевр», и рассказать о каком-нибудь литературном шедевре.

Сейчас на реке я подумал, что шедевры существуют не только в искусстве, но и в природе. Разве не шедевр этот крик журавлей и их величавый перелет по неизменным в течение многих тысячелетий воздушным дорогам?

Птицы прощались с Россией, с ее болотами и чащобами. Оттуда уже сочился осенний воздух, сильно отдающий свежестью.

Да что говорить! Каждый осенний лист был шедевром, совершенным творением природы, произведением ее таинственного искусства, недоступного нам, людям. Этим искусством уверенно владела только она, только природа, равнодушная к нашим восторгам и похвалам.

Я пишу все это осенней ночью. Осени за окном не видно. Но стоит выйти на крыльцо, как осень окружит тебя и начнет настойчиво дышать в лицо холодноватою свежестью своих загадочных черных пространств, горьким запахом первого тонкого льда, сковавшего к ночи неподвижные воды, начнет перешептываться с последней листвой, облетающей непрерывно днем и ночью.

7

Желтая трясогузка, или плиска, — столь же обычная для наших широт птица, как и всем известная белая трясогузка, только обитает она в богатых разнотравьем сырых зеленых лугах, а потому не всякий с ней встречался. В отличие от белых трясогузок, эти птицы боязливы и взлетают при первых признаках опасности.

Желтые трясогузки мельче белых, и они особенно ловко пользуются крыльями. Когда пташки перепархивают с места на место, то кажется, будто они не летают, а скачут.

На местах гнездования желтые трясогузки появляются в середине апреля. Сначала прилетают взрослые самцы, а самки появляются на неделю позже. Гнездо птицы обычно устраивают под корнями деревьев, в углублении у основания кочки или бугорка, поросшего густой травой. Соломинки, клочки пуха чертополоха, шерсти, несколько перьев и волосков устилают гнездо внутри. Быстро растущая трава вскоре укрывает жилище и хорошо его маскирует. Самец охраняет самку и при первой же опасности издает тревожные крики, на которые слетаются птицы с соседних участков. Рассевшись на кустах, они начинают щебетать, отвлекая врага за пределы опасной зоны.

После появления на свет птенцов самка еще целую неделю находится в гнезде, обогревая их, а затем включается в выкармливание. Птенчики сидят в гнезде очень плотно друг к другу и не подают голоса, в отличие от птенцов хищных птиц, которые поднимают крик на весь лес, когда родители прилетают к ним с кормом. И что примечательно: когда птенцам приходит время вылетать из гнезда — ничто не может их остановить! Дождь ли, непогода — вылетевшая пташка сидит и дрожит в траве, довольная уже тем, что совершила главное дело своей жизни.

Через две-три недели после рождения птенцы уже летают, а родители в конце июня приступают ко второй кладке. Молодые же откочевывают в прибрежные тростники и на заросшие побережья водоемов, где объединяются в предотлетные стаи. И, в один прекрасный осенний день взрослые и молодые трясогузки отправляются в теплые края.

8 Кто как ловит рыбу

В камчатском заповеднике, там, где в Тихий океан впадает речка Кроноцкая, людям рыбу ловить нельзя, а зверям можно.

Удобнее всего ловить рыбу орлану-белохвосту: вода в реке прозрачная, с высоты всех рыб видно — выбирай, какую захочешь. Стремительно бросается орлан вниз и хватает большими острыми когтями рыбину.

В самом устье живут нерпы. Выстроятся они поперек речки от берега до берега, ни одной мелкой или большой рыбины не пропустят — всех переловят. Наловятся досыта и ложатся всей компанией поспать на мелком месте.

Чуть выше по течению живет выдра. Она плавает не хуже рыбы. Поймает рыбку и играет с ней: ныряет, кувыркается, отпускает, снова ловит и только потом съедает.

Больше всего рыбы может наловить медведь. Идет мишка по берегу, по тропинке и все время в воду смотрит. Увидит недалеко рыбину, встанет на задние лапы, чтобы получше рассмотреть добычу, да как прыгнет, как шлепнется в воду! Прижмет рыбу ко дну, а она скользкая, сильная, из лап выворачивается. Прикусит медведь ее зубами и к берегу тащит, в укромное место. А тут его уже ждут нахлебники: вороны, чайки. Все, что медведь не доест, птицам достанется.

Волки тоже рыбу ловят. Но не любят они холодную воду, подстерегают рыбу на самых мелких местах, где спина рыбины из воды торчит, за спину-то волки ее и вытаскивают.

И чайки — хорошие рыболовы. Устанет рыба горбуша вверх по течению плыть, остановится у берега передохнуть, а чайка ее за хвост — и на берег. А ворон тут как тут, сам рыбачить не умеет, зато сильный, чайку прогонит и сам лакомится. А потом придет евражка, маленький полярный суслик, и унесет остатки рыбы к себе в норку.

9

Душный полдень, где-то только что бухнула пушка — мягкий, странный звук, точно лопнуло огромное гнилое яйцо. В воздухе, потрясенном взрывом, едкие запахи города стали ощутимее, острей пахнет оливковым маслом, чесноком, вином и нагретой пылью.

Жаркий шум южного дня, покрытый тяжелым вздохом пушки, на секунду прижался к нагретым камням мостовых и, снова вскинувшись над улицами, потек в море широкой мутной рекой.

Город — празднично ярок и пестр, как богато расшитая риза священника; в его страстных криках, трепете и стонах богослужебно звучит пение жизни. Каждый город — храм, возведенный трудами людей, всякая работа — молитва Будущему.

Солнце — в зените, раскаленное синее небо ослепляет, как будто из каждой его точки на землю, на море падает огненно-синий луч, глубоко вонзаясь в камень города и воду. Море блестит, словно шелк, густо расшитый серебром, и, чуть касаясь набережной сонными движениями зеленоватых теплых волн, тихо поет мудрую песню об источнике жизни и счастья — солнце.

Пыльные, потные люди, весело и шумно перекликаясь, бегут обедать, многие спешат на берег и, быстро сбросив серые одежды, прыгают в море, — смуглые тела, падая в воду, тотчас становятся до смешного маленькими, точно темные крупинки пыли в большой чаше вина.

Шелковые всплески воды, радостные крики освеженного тела, громкий смех и визг ребятишек — все это и радужные брызги моря, разбитого прыжками людей, вздымается к солнцу, как веселая жертва ему.

(По М. Горькому)

10

Прошло около часа, как мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться, чтобы достигнуть вершины горного хребта, где, как говорили, есть роскошные долины и леса. Подъем становился все круче и круче. Приходилось делать беспрестанно крутые повороты, и мы решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выжженной травой, а по краям какими-то невиданными цветами. Мы, жители северных равнин, впервые были на такой высоте. Внизу тянулись бесконечной вереницей длинные серые облака, то открывая, то закрывая окрестности.

Неподалеку от нас, на утесе, красавец-орел терзал свою добычу: бедный зайчишка, должно быть, попался на обед пернатому хищнику. С жадностью поглощая окровавленные куски один за другим, он на минуту останавливался, поглядывая по сторонам, и, крепче впиваясь когтями в добычу, снова продолжал свою работу.

Мы не просидели и четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть, точно вошли в погреб, и оглянулись: темная туча начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Мы бросились вниз. Минуты через две не было видно ни бугорка, на котором мы расположились отдохнуть, ни утеса, на котором сидел орел, так как туча все собой закрыла. Стал накрапывать дождик, вскоре перешедший в ливень. Дорожка, по которой мы карабкались незадолго перед этим, превратилась в ручей, кативший вниз вместе с камнями свои вспенившиеся струи. Поднялся свежий восточный ветер, и мы, иззябшие, промокшие до последней нитки, измученные, воротились домой, посмеиваясь друг над другом и ничуть не сожалея ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно задуманном, но, к сожалению, не доведенном до желанного конца. Может быть, нам удастся этого добиться в другой раз.

11

Я уверен, что для полного овладения русским языком, для того чтобы не потерять чувство этого языка, нужно не только постоянное общение с простыми русскими людьми, но общение с пажитями и лесами, водами, старыми ивами, с пересвистом птиц и с каждым цветком, что кивает головой из-под куста лещины.

Должно быть, у каждого человека случается свое счастливое время открытий. Случилось и у меня одно такое лето открытий в лесистой и луговой стороне Средней России — лето, обильное грозами и радугами.

Прошло это лето в гуле сосновых лесов, журавлиных криках, в белых громадах кучевых облаков, игре ночного неба, в непролазных пахучих зарослях таволги, в воинственных петушиных воплях и песнях девушек среди вечереющих лугов, когда закат золотит девичьи глаза и первый туман осторожно курится над омутами.

В это лето я узнал наново — на ощупь, на вкус, на запах — много слов, бывших до той поры хотя и известными, но далекими и непережитыми. Раньше они вызывали только один обычный скудный образ. А вот теперь оказалось, что в каждом слове заложена бездна живых образов.

Какие же это слова? Их так много, что неизвестно даже, с каких слов начинать. Легче всего, пожалуй, с «дождевых».

Я, конечно, знал, что есть дожди моросящие, слепые, обложные, грибные, спорые, дожди, идущие полосами — полосовые, косые, сильные окатные дожди и, наконец, ливни (проливни).

Но одно дело — знать умозрительно, а другое дело — испытать эти дожди на себе и понять, что в каждом из них заключена своя поэзия, свои признаки, отличные от признаков других дождей.

Тогда все эти слова, определяющие дожди, оживают, крепнут, наполняются выразительной силой. Тогда за каждым таким словом видишь и чувствуешь то, о чем говоришь, а не произносишь его машинально, по одной привычке.

Между прочим, существует своего рода закон воздействия писательского слова на читателя.

Если писатель, работая, не видит за словами того, о чем он пишет, то и читатель ничего не увидит за ними.

Но если писатель хорошо видит то, о чем пишет, то самые простые и порой даже стертые слова приобретают новизну, действуют на читателя с разительной силой и вызывают у него те мысли, чувства и состояния, какие писатель хотел ему передать.

В этом, очевидно, и заключается тайна так называемого подтекста.

(По К. Паустовскому)

12

Заповедный лес под Воронежем — последний на границе донских степей. Он слабо шумит, прохладный, в запахе трав, но стоит выйти на опушку — и в лицо ударит жаром, резким светом, и до самого края земли откроется степь, далекая и ветреная, как море.

Откроются ветряки, что машут крыльями на курганах, и острова старых усадебных садов, раскинутые в отдалении друг от друга.

Но прежде всего откроется небо — высокое степное небо с громадами синеватых облаков. Их немного, но они почти никогда не закрывают солнца. Тень от них изредка проплывает то тут, то там по степи. Проплывает так медленно, что можно долго идти в этой тени, не отставая от нее и прячась от палящего солнца.

В степи, недалеко от старого липового парка, проблескивает в отлогой балке маленькая река Каменка. Она почти пересохла. По ней шныряют водяные пауки, а на берегах сидят и тяжело дышат — никак не могут отдышаться от сухой жары — сонные лягушки.

Липовый парк, изрытый блиндажами — разрушенными и заросшими дикой малиной, — слышен издалека. С рассвета до темноты он свистит, щелкает и звенит от множества синиц, щеглов, малиновок и чижей. Птичья сутолока никогда не затихает в кущах лип — таких высоких, что от взгляда на них может закружиться голова.

С птицами в парке у меня были свои счеты. Часто ранним утром я уходил на Каменку ловить рыбу. Как только я выходил в парк, сотни птиц начинали суетиться в ветвях. Они старались спрятаться и обдавали меня дождем росы. Они с треском вылетали из зарослей, будто выныривали из воды, и опрометью неслись в глубину парка.

Должно быть, это было красивое зрелище, но я промокал от росы и не очень им любовался. Я старался идти тихо, бесшумно, но это не помогало. Чем незаметнее я подходил к какому-нибудь кусту, переполненному птицами, тем сильнее был переполох и тем обильнее летела на меня холодная роса.

Я приходил на речку. Подымалось солнце. Блестела пустынная росистая степь. Вокруг не было ни души. Даже самый зоркий глаз не мог бы заметить никаких признаков человека.

13

Рассказать о тех, кто снимает шапки с чужих голов? Кто портит телефоны-автоматы? Кто разрушает автобусные остановки просто так, с тоски и от буйства сил? Кто стонет и визжит во время сеанса в кинотеатре, выражая свое эстетическое чувство? Кто врубает на всю ночь проигрыватели, чтобы повеселить соседей? Кто…

Но пакостников по сравнению с порядочными людьми все же не так много. Откуда же такое чувство, что мы порой опутаны ими? Не оттого ли, что мы примирились с ними, опустили руки? Владимир Даль, опять же он, батюшка, давно и во все времена дающий нам точные ответы, называет пакость скверной, мерзостью, гадостью, злоумышлением, да еще дьявольским, и советует: «Всякую пакость к себе примени… На пакость всякого станет…»

Пакость чаще всего творится скрытно. Если бы ее «засветили», если бы видно сделалось, она, быть может, и прекратилась, ибо пакость, хотя и не всегда любит и часто не приемлет зрителя, все же иногда и при зрителе происходит и для него делается. Если бы пакостить негде было, не рыхлилась бы для нее почва, нечем бы стало ей прикрываться, пришлось бы нам кончать с очень многими дурными наклонностями.

Пакость многообразна, границы ее бывают размыты житейским морем или сомкнуты с некими нагромождениями, разломами, выносами. Пакость может быть незаметной, но безвредной никогда не была и не будет.

Ох, сколько мы слов извели, сколько негодования высказали, сердце изорвали, нервы извели, вывесок больше всех грамотных народов написали, и все с приставкой «не»: «не курить!», «не бросать», «не переходить», «не шуметь», «не распивать». И что же, пакостник унялся? Притормозил? Засовестился? Да он как пакостил, так и пакостит, причем, по наблюдениям моим, особенно охотно пакостит под запретными вывесками, потому что написаны они для проформы и покуражиться под ними пакостнику одно удовольствие, ему пакостная жизнь — цель жизни, пакостные дела — благо, пакостный спектакль — наслаждение, и тут никакие уговоры, никакая мораль, даже самая передовая, не годится, тут лишь одно средство возможно, оно, это верное средство, мудрым батюшкой Крыловым подсказано более ста лет назад: «Власть употребить!»

И силу, добавлю я, всеобщую, народную!

(По В. Астафьеву)

14

Мещанин — это взрослый человек с практичным умом, корыстными, общепринятыми интересами и низменными идеалами своего времени и своей среды. Я говорю именно о «взрослом», солидном человеке, так как ребенок или подросток с повадками мещанина — всего лишь попугай, подражающий манерам законченных обывателей; ведь попугаем быть легче, чем белой вороной. Обыватель и мещанин — в какой-то степени синонимы: в обывателе удручает не столько его повсеместность, сколько сама вульгарность его представлений.

Обыватель — явление всемирное. Оно встречается во всех классах и нациях. Английский герцог может быть столь же вульгарным, как и американский пастор; рабочий или шахтер нередко оказываются такими же откровенными буржуа, как банковский служащий или голливудская звезда.

Мещане питаются запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами. Истинный обыватель весь соткан из заурядных, убогих мыслей, кроме них у него ничего нет. Но надо признать, что в каждом из нас сидит эта заклишированная сущность, и все мы в повседневной жизни прибегаем к словам-штампам, превращая их в знаки и формулы. Это не означает, однако, что все люди — обыватели, но предостерегает от машинального обмена любезностями.

Обман — верный союзник настоящего обывателя. Великие слова Красота, Любовь, Природа — звучат в его устах фальшиво и своекорыстно. Таков, например, Чичиков из «Мертвых душ».

Обыватель с его низменной страстной потребностью приспособиться, приобщиться, пролезть разрывается между стремлением поступать как все и страстным желанием принадлежать к избранному кругу.

Он не увлекается и не интересуется искусством, в том числе и литературой — вся его природа искусству враждебна, — но с жадностью поглощает всяческую информацию и отлично натренирован в чтении газет и журналов.

В своей приверженности к утилитарным, материальным ценностям он легко превращается в жертву рекламного бизнеса.

У русских есть, вернее, было специальное название для самодовольного величественного мещанства — пошлость. Пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Припечатывая что-то словом «пошлость», мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд.

(По В. Набокову)

15

Чтобы понимать природу, надо быть очень близким к человеку, и тогда природа будет зеркалом, потому что человек содержит в себе всю природу.

Природа — это материал для хозяйства всего человека и зеркало пути каждого из нас к истине. Стоит только хорошо задуматься о своем пути и потом из себя поглядеть на природу, как там непременно увидишь переживание своих собственных мыслей и чувств.

Вот как просто, кажется, бегут, догоняя друг друга по проволоке, капельки воды дождевой: одна задержалась, другая нагнала ее, обе слились в одну и вместе упали на землю. Так просто! А если задуматься о себе, что переживают люди в одиночку, пока не найдут друг друга и не сольются, и с этими мыслями станешь исследовать капли в их слиянии, и окажется — у них тоже не так просто капли сливаются.

И если посвятить себя этому изучению, то откроется, как в зеркале, жизнь человека и что вся природа есть зеркальный свидетель жизни всего человека-царя.

В природе вода лежит, и ее зеркало отражает небо, горы и лес. Человек мало того что сам встал на ноги, он поднял вместе с собой зеркало и увидел себя, и стал всматриваться в свое изображение.

Собака в зеркале видит в себе другую собаку, но не себя.

Понять себя самого в зеркальном изображении скорее всего может только человек.

История культуры и есть рассказ о том, что увидел человек в зеркале, и все будущее наше в том, что еще в этом зеркале он увидит.

(По М. Пришвину)

16

Наши разговоры о нравственности часто носят слишком общий характер. А нравственность состоит из конкретных вещей — из определенных чувств, свойств, понятий.

Одно из таких чувств — чувство милосердия. Термин для большинства старомодный, непопулярный сегодня и даже как будто отторгнутый нашей жизнью. Нечто свойственное лишь прежним временам. «Сестра милосердия», «брат милосердия» — даже словарь дает их как «устар.», то есть устаревшие понятия.

Слова стареют не случайно. Милосердие. Что оно — не модно? Не нужно?

Изъять милосердие — значит лишить человека одного из важнейших проявлений нравственности. Древнее это необходимое чувство свойственно всему животному сообществу: милость к поверженным и пострадавшим. Как же получилось, что чувство это в нас убыло, заглохло, оказалось запущенным? Мне могут возразить, приведя немало примеров трогательной отзывчивости, соболезнования, истинного милосердия. Примеры, они есть, и тем не менее мы ощущаем, и давно уже, отлив милосердия из нашей жизни. Если бы можно было произвести социологическое измерение этого чувства…

Недавняя трагедия в Чернобыле всколыхнула народ и душу народную. Бедствие проявило у людей самые добрые, горячие чувства, люди вызывались помогать и помогали — деньгами, всем, чем могли. Это, конечно, проявление всенародного милосердия, которое всегда было свойственно нашему народу: так всегда помогали погорельцам, так помогали во время голода, неурожая…

Но Чернобыль, землетрясения, наводнения — аварийные ситуации. Куда чаще милосердие и сочувствие требуются в нормальной, будничной жизни, от человека к человеку. Постоянная готовность помочь другому воспитывается, может быть, требованием, напоминанием о соседях, друзьях, нуждающихся в этом…

Уверен, что человек рождается со способностью откликаться на чужую боль. Думаю, что это чувство врожденное, данное нам вместе с инстинктами, с душой. Но если это чувство не употребляется, не упражняется, оно слабеет и атрофируется.

(По Д. Гранину)

17

В юности узнать о жизни из книг можно гораздо больше, чем из самой жизни. Это чуткая пора, когда оформляется и расправляет крылья сознание, когда мысль ищет ответа на извечные гамлетовские вопросы, — так где же, как не в литературе, искать в эту пору молодому человеку ответа, как жить ему в обществе, как обрести счастье, как научиться любить. Ведь и любовь доступна не каждому. Это чувство требует духовной тонкости, психологической гибкости и, если хотите, определенной эмоциональной культуры. Когда всеведущий обыватель бубнит, что «дурацкое дело нехитрое», то, как вы сами понимаете, речь идет не о любви, а совсем о другом. Любовь — прекраснейшее состояние в нашей жизни, помогающее понять себя и других, природу в движении, красоту добра и самоотверженности — целый мир. А прекрасному надо учиться и ценить его, подобно тому, как надо научиться чувствовать высокую музыку, философскую или лирическую глубину художественного полотна, рвущуюся в небо стрельчатую готику соборов или причудливые раковины архитектуры рококо, пластический язык скульптуры.

Наверное, раз в год в Москве исполняют «Реквием» Моцарта. Совершенно незнакомые между собой, но объединенные единым чувством люди откровенно плачут в том эпизоде, где оборвалась жизнь великого композитора, эта часть так и называется — «слезная». Но есть среди слушателей и такие, что пришли сюда из побуждений суетных либо престижных и с душной мукой скуки ждут не дождутся окончания вещи, искусственно выдерживая на лице подобающее моменту выражение сосредоточенной скорби. Дело не в том, что они лгут себе и окружающим, дело в их драматичной эмоциональной необразованности. Бойтесь, панически бойтесь этой духовной пустоты, ибо она страшно обедняет нас, отнимает у жизни половину красок, половину красоты, как, впрочем, порождает и равнодушие к литературе.

И Лев Толстой говорил о музыке, после которой «необходимо совершать необыкновенные поступки». Здесь обнажается причинно-следственная связь между нашими действиями и нашим сознанием. Красота и культура формируют и лепят душу, чистое и здоровое миропонимание, не могут вести к дурным поступкам и никогда не смирятся с серой и бездеятельной жизнью. Но поступки — это следствие. Поэтому с младых лет надо самому заботиться о строительстве своего духовного «я», и среди других «строительных материалов», создающих одухотворенный континент мысли и чувства (формы, линии, цвета, музыкальной фразы), полновесное и животрепещущее Слово стоит, безусловно, на первом месте. Именно оно как проводник, готовый всегда прийти на помощь, осуществляет связь времен, пространств и поколений.

И, пониманию прекрасного надо учиться. Еще Сократ сказал: «Прекрасное — трудно».

(По Ю. Бондареву)

18 Весенняя ночь

Так дошел я до узенькой, всего в сажень шириною, но необычайно быстрой речонки, называвшейся Пра. Ее звонкий лепет доносился до меня еще издалека. Через нее с незапамятных времен была мужиками перекинута «лава» — первобытный неуклюжий мост из больших древесных сучьев, перевязанных березовыми лыками. Странно, никогда мне не удавалось благополучно перебраться через эту проказливую речонку. Так и ныне: как ни старался я держать равновесие, а пришлось все-таки угодить мимо и зачерпнуть холодной воды в кожаные, большие, выше колена бахилы. Пришлось на другом бережку сесть, разуться и вытрясти воду из тяжелой обуви.

Но уже падает, падает мгла на землю. Если теперь выйти из освещенного жилья на волю, то сразу попадешь в черную тьму. Но мой глаз уже обвык, и я еще ясно вижу нужную мне, знакомую верею (верея — холм, высоко возвышающийся над болотом). Почти всегда на ней свободно растут две или три мощные столетние сосны, упирающиеся далекими вершинами в небо, а четырехохватными стволами в землю. Еще ясно различаю, как на самом кряжистом дереве, покрытом древнею, грубою, обомшелой корою, протянулся и точно дрожит Бог весть откуда падающий густо-золотой луч, и дерево в этом месте кажется отлитым из красной меди.

Вылез тонкий, ясный, только что очищенный серп полумесяца на высокое небо, и только теперь стало заметно, как темна и черна весенняя ночь. Бежит, бежит молодой нарядный блестящий месяц, плывет, как быстрый корабль, волоча за собою на никому не видимом буксире маленькую отважную звездочку-лодку. Порой они оба: и бригантина, и малая шлюпочка — раз за разом ныряют в белые, распушенные, косматые облака и мгновенно озаряют их оранжевым сиянием, точно зажгли там рыжие брандеры.

Как странно и как торжественно-сладостно ощущать, что сейчас во всем огромном лесу происходит великое и торжественное таинство, которое старые садоводы и лесники так мудро называют первым весенним движением соков.

(По А. Куприну)

19

Жара заставила нас наконец войти в рощу. Я бросился под высокий куст орешника, над которым молодой, стройный клен красиво раскинул свои легкие ветви. Касьян присел на толстый конец срубленной березы. Я глядел на него. Листья слабо колебались в вышине, и их жидко-зеленоватые тени тихо скользили взад и вперед по его тщедушному телу, кое-как закутанному в темный армяк, по его маленькому лицу. Он не поднимал головы.

Наскучив его безмолвием, я лег на спину и начал любоваться мирною игрою перепутанных листьев на далеком светлом небе. Удивительно приятное занятие лежать на спине в лесу и глядеть вверх! Вам кажется, что вы смотрите в бездонное море, что оно широко расстилается под вами, что деревья не поднимаются от земли, но, словно корни огромных растений, спускаются, отвесно падают в те стеклянно-ясные волны; листья на деревьях то сквозят изумрудами, то сгущаются в золотистую, почти черную зелень. Где-нибудь, далеко-далеко, оканчивая собою тонкую ветку, неподвижно стоит отдельный листок на голубом клочке прозрачного неба, и рядом с ним качается другой, напоминая своим движением игру рыбьего плеса, как будто движение то самовольное и не производится ветром. Волшебными подводными островами тихо наплывают и тихо проходят белые круглые облака, и вот вдруг все это море, этот лучезарный воздух, эти ветки и листья, облитые солнцем, — все заструится, задрожит беглым блеском, и поднимется свежее, трепещущее лепетание, похожее на бесконечный мелкий плеск внезапно набежавшей зыби.

Вы не двигаетесь — вы глядите, и нельзя выразить словами, как радостно, и тихо, и сладко становится на сердце. Вы глядите — та глубокая, чистая лазурь возбуждает на устах ваших улыбку, невинную, как она сама, как облака по небу, и как будто вместе с ними медлительной вереницей проходят по душе счастливые воспоминания; и все вам кажется, что взор ваш уходит дальше и дальше и тянет вас самих за собой в ту спокойную, сияющую бездну, и невозможно оторваться от этой вышины, от этой глубины.

(По И. Тургеневу)

20

Есть люди, о которых говорят: «Это человек слова!» Значит, на такого человека можно положиться — он выполнит свое обещание без напоминания.

Вы обещали позвонить по телефону товарищу и не позвонили — забыли. Вы опоздали на свидание, на деловую встречу, а то и вовсе не пришли, сославшись потом на нездоровье или другую причину. Вас попросили опустить по пути письмо в почтовый ящик, а вы протаскали его в кармане всю неделю.

Мы довольно часто совершаем такие мелкие «предательства», не придавая им большого значения, не замечая их и не прощая друг другу. Эта небрежность в человеческих отношениях вошла у многих в привычку.

«В конце концов, не на этом строятся отношения между людьми», — думают некоторые. И ошибаются. Они просто не понимают, насколько легче жить людям организованным, обязательным.

Как же стать таким человеком?

Здесь трудно дать рецепт, но многое, по-моему, зависит от самовоспитания.

С юных лет надо научиться заставлять себя делать не только то, что хочется, а и то, что надо. Не откладывать на завтра того, что можно сделать сегодня, сейчас.

(По С. Михалкову)

21

Вандализм — это разрушение культурных ценностей. Вандалу свойственна ненависть ко всему прекрасному. Но, очевидно, от ненависти ко всему прекрасному, к произведениям искусства очень недалеко до ненависти ко всему, что сотворено другими людьми и для общей людской пользы. Ко всему, во что другой человек вложил и ум, и талант, и труд.

Нельзя сказать, что это у нас новое явление, вызванное сегодняшним неустройством жизни. Это у нас происходит уже давно.

Не успеет выйти на линию первый вагон пригородной электрички, глядишь, уже кто-то порезал обивку сидения. Маляры покрасили забор — не пройдет и месяца, как он уже весь изукрашен названиями популярных музыкальных групп, эмблемами футбольных команд.

А подъезды наших домов? О чем думал человек, выламывая двери? Почему непременно надо разбить лампочку, взломать почтовые ящики, поджечь лежащие там газеты, разрисовать изнутри лифт, набросать в него объедков и окурков?

Но ведь противно видеть день за днем, уходя из дома и возвращаясь, выломанные двери, разбитые лампочки, изгаженные лифты. Все это унижает наше человеческое достоинство и достоинство ребят, живущих в домах, обезображенных вандалами.

(По И. Стрелковой)

22 Настенькины одуванчики

Настенька, внучка бабки Марфы, была рыжая, рыжая как солнышко, а по щекам, на носу и лбу россыпи веснушек. Такого приметного чада, видать, во всей нашей округе не было.

Ох, уж и пестовала бабка Настеньку, своих деток так-то не нянчивала! Всегда гостинец из города ей, и новое платьице, и обувка. И купала ее в большом деревянном долбленном из липы корыте.

Настенька выросла, выучилась и сейчас живет и работает в Кандалакше учительницей.

Липовое бабкино корыто прохудилось и было выкинуто под гору, к оврагу.

Однажды несла старуха воду из ключа (еще сама на коромысле воду носит!), остановилась передохнуть и как-то ненароком взглянула под гору. И тут ослепил островок одуванчиков, рыжих, жарких, солнечных. Пригляделась — ух-ты! — одуванчики заселили ее липовое корыто.

— Настенькины одуванчики! — радостно охнула старуха. — Ай, ай, ай. Каждая веснушечка моей дорогой внучки превратилась в цветок.

23 Трогательная забота

От прошедшего ночью дождя сад стал свеж, пригляден — все враз помолодело.

Вышел я на крыльцо, глянул на сад, а там уже гости — две галки. Который уже день прилетают, чувствуют себя уверенно: разгуливают, что-то ищут.

Я заинтересовался птицами, понаблюдал за ними. И все сразу прояснилось: так это ж влюбленная парочка! Он и она. Самец все заигрывал, забегал вперед, выказывая и почтение, и внимание. Вот и сейчас под крайней молодой яблоней клювом откинул навозный комок, а под ним червяк. Червяк тут же был схвачен и почтительно (из клюва в клюв) передан подружке. Та полакомилась подачкой и потребовала новую: словно она не взрослая галка, а галчонок-несмышленыш, трепыхала крыльями, кружилась на месте, вскрикивала. Дружок игру принимал, бегал, ковырял клювом то траву, то клочок газеты. И, добыл-таки корочку хлеба. И, она тут же была предложена галке. Она клевала, а дружок сторожил, крутил головкой, взглядывал белесо-зеленоватым глазком, открыто любовался подружкой.

Ничего не скажешь — трогательная забота.

24 Летний дождь

В природе часто так бывает: или сплошная жара, или идут сплошные дожди. А бывает так. Сенокос. Все — и стар и млад — на лугах. Заготовить сено — это сохранить жизнь.

Сухое сено досушивается в валках. Оно пушистое, кудрявое. А запах — м-м! Этот запах принадлежит только сену. Когда сеном набьют тюфяк, ляжешь на него, а сеном! — Ах!

Сеном пахнет не только на лугах, но и от солнышка тоже. Солнышко — это клочок сенца, которое лошадь подбросила мордой вверх. Так по всей округе: и во дворе, и за двором, и на гумне, и на лугах — сплошные сенные запахи.

И, тут! Вдруг затараторило сено. Это капли забухали в него. Откуда? А ниоткуда! Из облака. Из такого маленького-маленького, которого и опасаться-то стыдно.

Забухали капли. Защелкало сено. И вот капли обернулись парными струями, от земли пар. Кто-то смеется, а кто-то сбросил косынку — и под дождь!

О, благодать! Вся природа радуется. Сбежало облачко с зенита, увлекло за собой дождь в иные края, а земля дышит под солнцем, пар так и стелется над ней!

Вот такой дождь и редок, и сладок.

25 Что такое характер

Один человек отличается от другого не только внешним, но и внутренним обликом, своим, присущим только ему, характером. Но попытаемся установить, что же такое характер вообще.

Если суммировать все определения, высказанные философами, публицистами и психологами, то можно сказать, что характер есть совокупность наиболее устойчивых, определяющих психических и нравственных способностей человека, которые проявляются в его действиях и поступках, в его отношении к самому себе и к другим людям, к делу, которым он занят, к долгу, который на него накладывает общество. Характер — это внешнее проявление внутренней, духовной, нравственной сущности человека, составляющей его особую, его неповторимую, индивидуальную черту.

И философы, и психологи едины в том, что характер не есть явление биологическое, он не передается по наследству. И он не является чем-то неизменным, данным раз и навсегда. Характер — это явление социальное, возникает и развивается он в определенных житейских условиях. На нем сказываются и знания, и навыки, которыми владеет человек, и его жизненный опыт. Характер складывается и шлифуется под влиянием семьи и школы, того круга людей, той среды, в которой живет человек.

От каждого из нас во многом зависит то, какие черты характера мы хотим развить в себе, а от каких навсегда избавиться. Каждому из нас, конечно, хочется обладать характером сильным, цельным, мужественным и принципиальным, каждому хочется обладать той душевной широтой и благородством, которые наиболее импонируют окружающим нас людям.

Но совершенствование и развитие характера нуждается в каждодневной тренировке, и тогда можно даже самый плохой, давно уже сложившийся характер изменить к лучшему, даже самый слабый характер сделать сильным и стойким. Один древний мудрец сказал: «Мы делаемся тем, что делаем из себя сами».

26 Жил-был лес

За небольшой рощицей на окраине нашего города на зеленой поляне показалось что-то белое. Да это же ковыль — знаменитая степная трава! Но грустно шуршат от ветра его стебли. Наверное, от одиночества, ведь раньше здесь были целые поляны ковыля. Люди заметили эту красоту и решили перенести ее в свои квартиры.

Почти не стало ковыля. Разве это любовь к красоте?!

В дупле старого дерева сделала свое нехитрое гнездышко семья лазоревок. Трудились долго. Самка отложила пять белых яичек, высиживала в постоянном опасении, потому что под деревом часто проходили люди. И вот наконец первый птенец проклюнул скорлупу, за ним и остальные. У родителей прибавилось забот. Но однажды, когда птенцы уже подросли, должны были скоро вылететь из гнезда, синичка прилетела с кормом и не нашла своих детей: гнездо валялось под деревом рядом с растоптанными птенцами.

Над Доном так громко щебечут ласточки-береговушки, что даже не слышно шума барж, проходящих мимо. В один миг огромной стаей срываются они с обрыва и взлетают вверх. Ночью птицы забираются в свои норки и спят, чтобы утром опять трудиться. Но какой-то человек, проходя мимо, просто так взял да и отколол ломом кусок обрывистого берега вместе с норами ласточек. И орудие свое тут же бросил. Не пожалел.

Белка долгую холодную зиму переживала, перебивалась кое-как на своих осенних запасах. И вот наконец весна. Сменила белка свой густой зимний наряд на легкий летний. Отправилась на поиски корма. Вот тут-то и сбил ее меткий выстрел из ружья. Подобрал охотник беличий трупик, посмотрел на мех — не годится. И белка брошена. Погибла просто так…

Жил-был лес… А там птицы, звери, бабочки, жуки, цветы, травы. И в один день всего этого не стало. Беспощадный огонь, родившийся от одной только брошенной спички, уничтожил деревья вместе с птичьими гнездами, задушил дымом в норах зверей. И стоят на его месте обгоревшие стволы и кучи золы.

Интересно, что чувствует человек, по вине которого погиб лес?

27 Ложный дятел

Привыкли дачники, имеющие участки около леса, к тому, что его обитатели почти не пугаются присутствия человека. Да и люди без былого любопытства смотрят на животных. Читали много и насмотрелись, живя около леса.

Эка невидаль, что белки зачастую шишки сосновые обгрызают совсем рядом, сердито цокают на подошедшего, выражая недовольство: «Мешаешь, отойди!» По утрам или в будни, когда малолюдно, можно видеть, как фазаны, чинно разгуливая по огородам, с аппетитом поедают колорадского жука. У нас на доме, в трубе, прошлым летом довольно долго проводила свои дневки сова. Если уж крупные, осторожные птицы так смело приближаются к жилью человека, то мелкие тем более не боятся — всегда на виду. Вот и примелькались.

Однажды, переговариваясь с соседом, занятым огородными делами, услыхал невдалеке «барабанную дробь». Подумалось: «Дятел. Не в диковинку!» Но машинально повернувшись на звук, не поверил своим глазам. До такой степени не поверил, что даже соседа от его трудов отвлек, показал ему птицу, стучавшую «морзянку». Усевшись на ствол, она сноровисто долбила клювом кору, что-то выискивая. Очистив дерево, перелетела на соседнее, где так же привычно принялась за дятлово дело.

Мы наблюдали за ней до тех пор, пока птица не улетела. Обмениваясь впечатлениями об увиденном, говорили: «Повезло, редко, наверное, такое кому видеть доводилось. Чудно. Бывает же такое!»

Все дело в том, что это был не дятел. Работу лесного древесного санитара выполняла… сорока! Действительно, повезло. Если бы не повернулся на стук, возможно, никогда и не узнал, что сороки бывают «дятлами».

28 Ранний снег

С вечера на Медведице пошел снег. Резко похолодало. А ночью разгулялась настоящая февральская метель.

Произошло это совершенно неожиданно. Мгновенно наступила зима.

Под окнами притихшей рыболовной базы запрыгали, застрекотали слетевшиеся сороки, на подоконниках засуетились любопытные синицы…

Так захотелось пройтись по заснеженному лесу!

Вот и надели мы с Володей сапоги и отправились по тропинкам, вдоль которых еще вчера зеленела трава, цвели последние ромашки, а в черничнике еще можно было набрать банку ягод, хотя они и потеряли уже вкус — стали мягкими, несладкими, водянистыми.

Снег укрыл землю и траву, лишь кое-где видны были многочисленные семьи рядовок. Он налип на листья деревьев, и теперь при нем еще ярче запылали багряные кисти рябиновых ягод.

И вдруг мы увидели еще большее чудо: на моховой, заметенной снегом поляне стояло несколько красавцев боровиков, надевших белые шапочки.

Налюбовавшись зимним лесом — а он действительно стал совсем зимним, — мы с Володей решили все-таки отправиться на рыбалку.

Дул сильный северный ветер с редким снегом. Но в такую погоду в это время щука должна была брать. И, мы поехали ставить переметы.

Собственно, все там было уже готово — оставалось только наловить живца и посадить его на крючки.

Мы долго пробовали добыть его и на удочки и подъемником. Но он, как на грех, куда-то ушел…

Наконец заехали в кугу и в камыш. Тогда-то и оказалось, что весь малек перекочевал сюда.

И тут мы увидели новое чудо: среди трепещущего камыша непрерывно сновали ласточки, которые в такую погоду должны были бы улететь…

А в проплешинах между камышом порхали трясогузки. Здесь, у незамерзшей воды, было теплее, и сюда сбились стаи насекомых.

— Это хорошая примета! — сказал мне Володя. — Значит, снег и холода ненадолго, будет потепление…

Поставив переметы, мы причалили к берегу и развели костер. В здешних лесах много валежника и сухостоя. И костер у нас получился на славу — высокий и жаркий. Мы грелись около него, а потом время от времени выезжали посмотреть переметы.

Щука действительно брала неплохо — с каждого просмотра мы привозили две-три…

А потом к нашему костру перебрались ласточки — все слетелись. Они крутились вокруг него, согреваясь и одновременно подхватывая перекочевавших к теплу насекомых…

А потепление наступило на следующее утро. За ночь от наметенного снега не осталось и следа…

29

Странные звуки доносились с улицы, будили меня, подростка, приехавшего на лето к бабушке в деревню. Мерные, хрусткие были звуки, словно дергали что-то размеренно и сжевывали смачно. Помню, поначалу и с непривычки я даже струхнул немного. Что за зверь такой подбирается к дому? Но оказалось, милее и добрее этого зверя не сыскать, наверное, в целом свете. Лошадь!

Лошадь мирно паслась на лугу перед бабушкиным домом, набирала силенок на долгую дневную работу. А хозяином лошади был наш сосед Кузьма Иванович, или попросту дядя Кузя. Он развозил на ней хлеб по дальним деревенькам, где не было своей пекарни.

Был у лошади, как водится, и жеребенок — такой же светло-серый, почти белый, в мать. Он тоже хрумкал вкусную травку, резво бегал по лугу, игриво помахивал коротким пушистым хвостиком. А когда мама-лошадь, запряженная в телегу, отправлялась в свои привычные рейсы, жеребенок увязывался следом и бежал не отставая.

Так и слилось все это воедино в моей детской памяти, отложилось навеки: лошадь, скрип телеги, запах свежеиспеченного хлеба, жеребенок… А все вместе дало то чистое и теплое ощущение родины, без которого и жить-то человеку нельзя.

Не знаю, как у вас, а у меня при виде элегантных, стройных, с гордо посаженной головой лошадей сердце радуется. Такое достоинство разлито во всем их облике и вместе с тем такое добронравие и спокойствие в ясных и умных глазах, что не только обидеть — подумать об этих животных что-либо дурное, кажется, невозможно.

А какой осмысленный у лошадей взгляд! В нем самый широкий спектр настроений и, да простят меня строгие биологи, чувств: от добродушной лукавинки до мудрой грусти. Удивление, озорство, важность, обида, радость, задумчивость, гнев, испуг, нежность, интерес к человеку, к другой лошади, к миру — все можно прочитать в больших, черных и как бы чуть влажных лошадиных глазах…

Лошадь — животное удивительное. Может быть, самое ценное приобретение, которое сделал человек, приручив и одомашнив в III тысячелетии до нашей эры предков современных лошадей — тарпанов. С тех пор вот уже пять тысяч лет лошади верой и правдой служат людям. Они освоили огромное количество самых разнообразных профессий. Перевозка почты и пассажиров, военные походы и рыцарские турниры, пахота и конноспортивные состязания…

Особую роль играли лошади на Руси. Хозяйство крестьянина — а Россия до революции была в основном крестьянской страной — не могло обходиться без этих непритязательных и трудолюбивых животных. На лошадях пахали и боронили наделы земли, лошадь запрягали, чтобы ехать в лес по дрова, в горячую пору сенокоса лошади исправно тянули телеги, высоко груженные душистым сеном. Для таких работ нужны были сильные и выносливые лошади.

Не перечислить в короткой заметке всех рекордов, установленных лошадьми, не привести и малой доли тех примеров сообразительности, смекалки, доброты, верности хозяину, которыми отличились лошади на протяжении своей многовековой жизни бок о бок с людьми.

Пусть пасутся они вольно на густотравных лугах. Пусть радуют нас своей резвостью, силой, изяществом, красотой.

30

Зима. Из канализационного колодца валит дым. Вокруг оттаявшая земля. Подхожу ближе: земля шевелится. Да это брошенные людьми собаки, и в глазах их — горе и страх. Я знаю людей, которые выставляли на улицу свою собаку за то, что она не могла больше приносить потомства, а значит — доход. Что же получается: деньги вместо души? Почему дефицит милосердия сегодня так велик?

Что станет с нашим разумом и нашим сердцем? Не покинет ли нас доброта навсегда? Ведь уже сегодня ее недостает нам всем! Горе у товарища — мы не спешим ему на помощь. С собаки заживо сдирают шкуру — мы молчим, словно ничего не происходит. Ребенок с интересом смотрит, как голубь с отрезанными лапками мучается, не может приземлиться, — мы снова проходим мимо.

Преступно мало мы говорим об отношении человека к четвероногому другу, словно нет в нашей жизни жестокости! Человек не может состояться без доброго отношения к меньшим своим братьям.

Космос, пограничная и милицейская службы, медицина, геология — сферы, в которых жизнь собаки — подвиг во имя жизни человека. Где же наша человеческая благодарность, милосердие?

31

Когда приходит весна? У астрономов — свое время, дачники назовут свои сроки, земледелец — свои. На Аляске забавно определяют приход весны. На льду посредине реки укреплен кол, связанный тонкой веревкой с хронометром. Чуть тронулся лед — часы сработали. Тысячи людей беспрерывно день и ночь ожидают этого момента. Тут же репортер и радио с микрофонами. Вся Аляска слушает репортера. Пятьдесят лет проводится весенняя лотерея. Люди покупают билеты и пишут на них число, час и даже секунды. Выигрывает тот, кто точнее всех предскажет приход весны.

Замечено: весна идет по Земле со скоростью пятьдесят километров в сутки. С такой скоростью движется на север живая волна спутников потепления. Поэтому есть еще один способ обнаружить приход весны. В Антарктиде — это приход с моря на землю пингвинов адели, в наших краях «весну приносят грачи».

Земля вокруг Солнца ходит по строгому расписанию, и все на Земле приспособилось к этому. Все имеет строгие правила поведения. За многие тысячи лет люди пригляделись к этим закономерностям. Замечено: медведи, барсуки и еноты вылезают на свет после спячки 7 апреля. Известно, в какое время надо ждать первых осенних морозов, когда зацветает липа и колосится рожь, когда бывают свадьбы у щуки и в какие летние сроки птицы кончают петь, в какое время реки покрываются льдом. Все это знает фенолог. Есть теперь такая наука, есть и ученые, но и любой человек может себя называть фенологом, если возьмется наблюдать за сезонными переменами на Земле.

Мальчишкой я уже знал: грачи прилетели — весна; прилетела кукушка — конец охоты, дичь села на гнезда; ласточки прилетели — можно купаться. Эту азбуку в готовом виде я получил из копилки сельского опыта. А ведь кто-то первым заметил все это. «Лини мечут икру, когда зацветает калина. Перед дождем иволга кричит дикой кошкой. Цветок лилии опустился под воду — близится летний вечер». Названия месяцев у славян крепко связаны с проявлениями природы: май — травень, июль — липец (время цветения липы), декабрь — студень. В этой цепи увязок и наблюдений трудно увидеть начало. Не будет у нее и конца. Эту цепь начинали охотники и земледельцы. Лучше всего они и теперь ее продолжают. Природа неисчерпаема для прилежного наблюдателя. Каждый любознательный человек может сделать свое открытие.

32

По дороге к большому городу не спеша идет мальчик.

Город лег на землю тяжелыми грудами зданий, прижался к ней, и стонет, и глухо ворчит. Издали кажется, как будто он только что разрушен пожаром, ибо под ним еще не угасло кровавое пламя заката и кресты его церквей, вершины башен, флюгера раскалены докрасна.

Края черных туч тоже в огне, на красных пятнах зловеще рисуются угловатые куски огромных строений; там и тут, точно раны, сверкают стекла; разрушенный, измученный город — место неутомимого боя за счастье — истекает кровью, и она дымится, горячая, желтоватым удушливым дымом.

Мальчик идет в сумраке поля по широкой серой ленте дороги; прямая, точно шпага, она вонзается в бок города; неуклонно направленная могучей незримой рукою. Деревья по сторонам ее — точно незажженные факелы, их черные большие кисти неподвижны над молчаливою, чего-то ожидающей землей.

Небо покрыто облаками, звезд не видно, теней нет, поздний вечер печален и тих, только медленные и легкие шаги мальчика едва слышны в сумеречном, утомленном молчании засыпающих полей.

А вслед мальчику бесшумно идет ночь, закрывая черной мантией забвения даль, откуда он вышел.

Сгущаясь, сумрак прячет в теплом объятии своем покорно приникшие к земле белые и красные дома, сиротливо разбросанные по холмам. Сады, деревья, трубы — все вокруг чернеет, исчезает, раздавленное тьмою ночи, — точно пугаясь маленькой фигурки с палкой в руке, прячась от нее или играя с нею.

Он же идет молча и спокойно смотрит на город, не ускоряя шага, одинокий, маленький, словно несущий что-то необходимое, давно ожидаемое всеми там, в городе, где уже тревожно загораются навстречу ему голубые, желтые и красные огни.

(По М. Горькому)

33 Сильный колос

Лето выдалось дождливое. Травы и хлеба дурели от перепоя, перли в рост и не вызревали. Потом травы остановились, густым разноцветьем придавило их, и они унялись, перестали расти.

И сделалось видно высокую рожь со сплющенным колосом. Она переливалась под ветром, шумела молодо и беззаботно. Но однажды налетела буря с крупным дождем и градом. Еще жидкую и нестойкую рожь на взгорьях прижало к земле. «Пропало жито, пропало!» — сокрушались мужики. Горестно качали они головами и вздыхали, как вздыхают люди, утратив самое для себя дорогое. Из древности дошла до нас и еще, слава Богу, жива в крестьянах жалость к погибающему хлебу, основе основ человеческой жизни.

После бури, как бы искупая свой грех, природа одарила землю солнечными днями. Рожь по ложкам и низинам стала быстро белеть, накапливать зерно и знойно куриться. А та, на взгорках, все лежала вниз лицом и ровно бы молилась земле, просила отпустить ее. И были провалы в густой и высокой ржи, словно раны. День ото дня все горестней темнели и запекались они в безмолвной боли.

Пригревало и пригревало солнце. Сохла земля в поле, и под сваленной рожью прела она, прогревала стебли, и они по одному твердели, выпрямлялись и раскачивали гибко согнувшиеся серые колосья.

Ветром раскачивало рожь, сушило, гнало ее волнами, и вот уже усы пустили колосья, накололи на них солнце.

Раны на поле закрылись, ровное оно сделалось, безоглядное.

Катились беловатые, будто вспененные на хребтах, волны, и среди них озерной, стоялой водою все еще несмело шевелилась рожь, поднявшаяся с земли. Но через неделю-две вовсе слижет зеленые проплешины и сольется поле во едином расчесе, в единый колос встанут хлеба, начнут шуметь полновластно, широко, зазвенят отвердевшим зерном и, радуясь хлебу, жизнестойкости его, хвалить будут его крестьяне, как верного друга: «Сильный колос! Взнял себя с земли!»

(По В. Астафьеву)

34 Первые приметы

На улице еще по-зимнему холодно, а нет-нет да и порадует весна своими первыми приметами.

Вот и четверг удался солнечным, и заговорила, застучала, запела капель. У угла дома на Базарной площади, рядом с автобусной остановкой, целая лужица накапана. И вот радуются в ней воробьи, вот радуются: и пьют, и чистятся, и даже ухитряются помыться. А разве в такой толчее как следует помоешься: лужица маленькая, а любителей помыться не один десяток собралось. Вот и приседают они. А другие наберут воды в клювик и… раз ее под перо, раз — под крыло. Хорошо!

Радуются воробушки теплу и солнцу. А люди… Люди спешат, бегут мимо, им не до этого. Хоть бы остановились на минутку, отвлеклись, полюбовались, улыбнулись простенькой птичьей радости. Нет, некогда. А одна женщина с тяжелой сумкой в руках чуть не наступила на них. Воробьи дружно вспорхнули у ее ног, простучали мокрыми крыльями, испугав ту женщину.

О весне напомнил и таремский мальчонка лет десяти. Он катался с гор вместе с ребятами и уже изрядно нападался. А тут еще и на моих глазах так упал, что с головой зарылся.

— Весь в снегу! — удивился я.

— Вот и не весь! — он поднял голову из сугроба и улыбнулся.

И точно не весь: глаза не в снегу, а еще веснушки на лице, а их так много, этих крохотных солнышек — все лицо в них. Видно, ни мороз их не берет, ни снег к ним не пристает. Он встал и начал отряхиваться. «Рано, брат, тебя весна так разукрасила», — весело подумал я. Люблю вот таких русских мальчишек: деревенских, конопатых, они обычно добрые, открытые, доверчивые.

А на днях увидел лист земляники. На склоне оврага лыжи спустили снег, и на обнаженной земле рядом с блеклым кустиком дикого клевера выглянул лист земляники. Зеленый, свежий, живой. И на душе стало радостно. Знать, и мороз нипочем: не обжег холодом, не заморозил. На белом снегу он — диковинка необыкновенная. Осторожно сорвал тот листик с резными краями, положил в блокнот и привез домой. Снег обтаял, и он, умытый, свежий, приятно напомнил, что впереди весна и тепло.

35 Деревья прихорашиваются

Деревья начали чиститься еще в декабре, когда роняли на ледяном ветру сухие сучки и ветки. Их было так много, что они и сейчас то и дело встречаются на снегу, только успевай откидывать с лыжни.

А в феврале полетели с берез первые берестяные полоски, легкие, невесомые. Потом побелятся бетулином и станут такими чистыми — не притронься. И осинки принарядились. Они тоже освободились от сухих сучьев и зеленятся вовсю. Вы, наверное, заметили, как блестят их стволы даже в голубом сумраке. А уж на солнце! И ольхи изменились: стали вон какими шоколадными, и все в сережках. Звенят ими, шепчутся, поют. Не заметишь, как полетит в талую воду ее золотистая пыльца. А в веточках сосен уже начинают светиться серебром первые крупинки февральской смолы.

Прихорашиваются все деревья в феврале, а пуще всех березка-модница. То она зарей умоется и в иней разрядится, то снегом обсыплется, то вдруг вся обольется солнцем. А сейчас еще и закудрявилась сережками: вон какой стала густой и кудрявой ее вершина, и уже вишневеют ветки — издалека заметишь.

А это что качается, такое белое между ветками, будто снежный гамачок? Это же гнездо иволги, все в снегу. Она строит его не в развилке, а между ветками натягивает, чтобы даже кошка не могла забраться. Осторожная птица — ничего не скажешь. Но иволги прилетят сюда в мае, когда лес оденется листвой. А сейчас летят в березовые рощи полакомиться почками, крупнеющими день ото дня, синицы, чечетки и даже тетерева. И приятно услышать за барабанной дробью дятла-телеграфиста звонкую песню синиц и еще робкую запевку овсянки.

36

У каждой птицы свой голос. А самый, пожалуй, печальный — у чибиса. Это тревожная просьба не подходить, отойти от сырого луга. Ведь тут все у него: дом, семья, счастье. Вот и вьется над головой, старается заглянуть нам в глаза и умоляет: «Милые!.. Милые!..»

У меня с чибисами была однажды нерадостная встреча. Уже сошли снега, недели две стояло тепло, прилетели жаворонки, скворцы. И вдруг ударил мороз, заснежила, закрутила снова метель.

Полем, мимо прошлогоднего ржаного омета, я направился в лес. Вдруг от омета, с подветренной стороны, один за другим поднялись в снежное небо чибисы, большая чибисовая стая. Я быстрехонько отбежал от омета, чтобы они смогли снова укрыться. Да куда там, хотя и сделали над ним круг. А сколько тревоги было в их крике! Я помню его и сейчас: «Куда нам?.. Куда нам?..» Холодный ветер относил их в сторону, острый снег бил в крыло. А они летели и кому-то все жаловались: «Куда нам?..» А куда летели, если кругом снег и не было конца метели.

Наступило лето. Тихо было у озера: чибисы не поселились. С тех пор прошло много лет, но мне и сейчас слышится в каждом чибисином крике плач по тем, кто покинул тогда ржаной омет.

37

Всего, конечно, за недолгий свой отпуск Сергей не мог ни увидеть, ни узнать, — слишком много странного, никак не вязавшегося с ожидаемым, встретило его не только в селе, но еще на ближних подступах к нему, когда он вышел из вагона на станции и, по обыкновению всех завидовцев, не направился прямо домой, а решил заглянуть к тетеньке Анне — на этот раз для того, чтобы получить первую и — он знал — самую обширную и достоверную информацию об односельчанах. Да и время было позднее; вечерние сумерки быстро сгущались, попутного транспорта теперь уже не будет; до Завидова семнадцать верст, не ближний свет, к тому же на руках офицера были два чемодана, отнюдь не до конца опорожненных у брата и сестры. Тетенькина же информация сгодится для того, чтобы, придя в село, не совершить какого-нибудь необдуманного поступка и не обронить какого-либо слова, способного не поврачевать, а, напротив, расшевелить, растеребить чью-то сильно пораненную душу, — а их на селе окажется немалое число таких-то душ.

Как и в довоенные годы, ни калитка, впускающая во двор, ни двери, ведущие в сумеречь сеней и в светлую горенку с земляным, всегда свежепобеленным полом, не были заперты, потому что хижина тетеньки более чем прежде, в худшую военную и тяжкую послевоенную пору, была для людей домом открытых дверей. Сергей подошел к нему в момент, когда хозяйка, ни капельки, с точки зрения офицера, не изменившаяся за эти шесть с половиной лет, вышла на низенькое, о двух ступенях, подгнившее крылечко, жалобно зароптавшее под ее ногами. Вслед за тетенькой из сеней выкатилась рыжая лохматая собачонка, взъерошила загривок, но, тут же вспомнив, что так на подворье гостей не встречают, уложила вздыбившуюся шерсть на место и приветливо замолола хвостом.

(По М. Алексееву)

38 Шутка

Что и говорить, дятел — преинтересная птица. И, опереньем видная такая, нарядная, и лесу очень полезная. Сколько деревьев вылечит дятел, сколько спасет от лесных вредителей. Слышите? Глухой и дробный стук: тук-тук-тук. Это он за ними охотится, их достает.

Еще он любит по весне пить сладкий кленовый сок. Наделает отверстий вокруг ствола, словно колечком опояшет, и слизывает языком — вкусно-то как!

А это разве не интересно, что он не любит старых квартир и каждую весну сооружает себе новое жилье. А старое отдает другим птицам: живите, не жалко.

Еще дятлы очень любопытны. Вот какой случай произошел однажды весенним днем.

Кто-то повесил на сучок стеклянную банку. Я снял ее и постучал по осине — гудит, еще как отдается по студеному стволу. А неподалеку стучит дятел без устали, видно, никак не наработается. Вот и пришла мысль разыграть его, немного отвлечь от дела. Выждал, когда тот закончил очередную дробь, начал я отбивать банкой свою: тук-тук-тук. И что же: вскоре мелькнул своей пестротой и спрятался. Я тоже спрятался от него и сделал перерыв, пусть дятел немного поищет. Снова перелетела любопытная птица. Я опять банкой: тук-тук-тук. Уж он подлетел совсем близко, посмотреть, как его сосед работает, а может быть, его внимание привлекло нарушение границы владений. Мне захотелось, чтобы он подлетел еще ближе. Но не такой уж дятел простофиля, чтобы его можно было провести. Стоило мне еще стукнуть банкой дважды, как он потерял всякий интерес и улетел к своему дереву, чтобы продолжить работу.

39 Сластена

Пригрело солнышко склоны. Почуяв весну, проснулся еж и выбрался из ямки под дубком, где проспал всю зиму. Мы еще с осени заметили его хатку. Он натаскал листьев полную ямку, сам обкатался ими и, свернувшись клубочком, скатился вниз и заснул. Осень еще долго покрывала его листьями, а зима мастерила снежную крышу.

А на днях заглянули в эту ямку, она уже пуста: ежик убрел в поле к прошлогоднему ржаному омету за мышами: за зиму-то отощал. Ушел и не вернулся, только на твердом насте оставил легкий след.

Что не вернулся, мы узнали по конфетке, которую положили у ежовой квартирки. Она так и лежит нетронутой. А он бы непременно съел, потому что ежи — большие сластены. Об этом мы узнали летом. Идем с внуком по лесной тропе и видим: впереди нас, позабыв всякую опасность, лениво вышагивает еж. Ноги тонкие, темные. Он шагает не спеша, только жидкое тело слегка вихляется из стороны в сторону. Мы идем за ним тихо, не дыша. Расстояние между нами и им сократилось до двух шагов. «Вот и встретились!» — говорю я громко. Он не обернулся, только свернулся в клубок. Дотрагиваюсь ногой. Ёж сердито фыркнул и подпрыгнул, пугая нас. А потом замолк. Мы ушли от него, оглянулись: на тропе по-прежнему продолжал лежать рыжеватый колючий комок. А потом вернулись и положили рядом с ним конфетку: съест или не съест?

Приходим на другой день: нашей конфетки нет, зато рядом у тропы три игольчатых комочка: два маленьких и один побольше. Ежиха привела сюда всю семью, видать, любят они полакомиться.

40 Весенние леденцы

У озера, на склоне, много молодых липок. А есть липки, должны быть и клены. Они любят такое соседство. Кто кому больше нравится, кто кого лето-летенское ласкает, не скажу. Но стройная красавица липа и статный молодец клен стоят друг друга.

Клен распускается раньше неженки липы, и сладковатый сок-кленовик идет раньше липовицы, когда еще под ногами снег.

Недалеко от тропы спилили прошлым летом один кленок, оставив высокий пенечек. Иду вчера и вижу чудное зрелище: свесились с него по сторонам маленькие сосульки и плачут на солнце. Удивился: откуда сосульки, если на пеньке и снега нет? Да и цвет их немного золотистый. Отломил одну, поглядел и прежде чем бросить, лизнул языком. А она-то сладковатая, ни дать ни взять — леденец. Отломил два леденца, завернул в лист бумаги и в карман: показать дома такую невидаль. Да где там — дорога дальняя, растаял мой подарок, и осталась от него только сладковатая водичка в кармане.

41

Места, по которым они проезжали, не могли назваться живописными. Поля, все поля тянулись вплоть до самого небосклона, то слегка вздымаясь, то опускаясь; кое-где виднелись небольшие леса, и, усеянные редким и низким кустарником, вились овраги, напоминая глазу их собственное изображение на старинных планах екатерининских времен. Попадались и речки с обрытыми берегами, и крошечные пруды с худыми плотинами, и деревеньки с низкими избенками под темными, часто до половины разметанными крышами, и покривившиеся молотильные сарайчики с плетенными из хвороста стенами и зевающими воротищами возле опустелых гумен, и церкви, то кирпичные с отвалившеюся кое-где штукатуркою, то деревянные с наклонившимися крестами и разоренными кладбищами.

Сердце Аркадия понемногу сжималось. Как нарочно, мужички встречались все обтерханные, на плохих клячонках; как нищие в лохмотьях, стояли придорожные ракиты с ободранною корой и обломанными ветвями; исхудалые, шершавые, словно обглоданные, коровы жадно щипали траву по канавам. Казалось, они только что вырвались из чьих-то грозных, смертоносных копей — и, вызванный жалким видом обессиленных животных, среди весеннего красного дня вставал белый призрак безотрадной, бесконечной зимы с ее метелями, морозами и снегами…

«Нет, — подумал Аркадий, — небогатый край этот, не поражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему так остаться, преобразования необходимы… но как их исполнить, как приступить?..»

Так размышлял Аркадий… а пока он размышлял, весна брала свое. Все кругом золотисто зеленело, все широко и мягко волновалось и лоснилось под тихим дыханием теплого ветерка, все — деревья, кусты и травы; повсюду нескончаемыми, звонкими струйками заливались жаворонки; чибисы то кричали, виясь над низменными лугами, то молча перебегали по кочкам; красиво чернея в нежной зелени еще низких яровых хлебов, гуляли грачи. Они пропадали во ржи, уже слегка побелевшей, лишь изредка выказывались их головы в дымчатых ее волнах. Аркадий глядел, глядел, и, понемногу ослабевая, исчезали его размышления… Он сбросил с себя шинель и так весело, таким молоденьким мальчиком посмотрел на отца, что тот опять его обнял.

(По И. Тургеневу)

42 Побежали ручьи

До чего же щедро мартовское солнце, как оно искусно вяжет на припеке свое серебристое кружево: вытоньшило снег, обсосало, где надо, а где и прожгло насквозь. Оттого все северные склоны амачкинских оврагов потеряли снеговую белизну. А пригорки совсем оголились: видно, усердно потрудилось солнце, вволю поиграло с ними в пятнашки. Оно и ручьи разбудило. И побежали они и все под горку, под горку. Бегут быстро, не догонишь.

Я отправился в лес еще по насту. А поднялось солнце — наста будто и не было. С тонким звоном стали отходить, отрываясь от краев, льдинки на лужицах. А их так много: что ни ямка, то лужица. И все голубые, в каждой — по большому небу. Часам к одиннадцати проснулись ручьи, сначала робко зашептались, заговорили, потом, почувствовав силу, забурлили, застучали, зазвенели, забулькали, запели на разные голоса. Только слушай.

В большом амачкинском долу снег по краям еще держится, и на крутых подвьюжинах висят сосульки, понизу же тронулась вода. Она бежит не спеша: уклон-то пологий. А вон и совсем остановилась: пригрудила снег и встала, спрятавшись в нем. Я разметаю ногой тяжелый снег, даю дорогу воде. И, она опять тронулась, заспешила к протоке, заструилась на солнце чистая снежница. И, как ей не быть чистой, если вся из голубого снега и течет по тонкому ледку.

Раньше у нас в селе всегда ждали водополье, и в чистой, словно ключевой, снежнице старались перемыть все: половички, войлоки, одеяла.

Ручьи бегут. И чем быстрее их бег, тем задорнее песня. Кто не любит эти первые песни весны!

43

Боевая биография Ушакова действительно незаурядна.

Федор Федорович Ушаков родился в 1745 году. На родине, в Темниковском уезде Тамбовской губернии, от родителей ему досталось наследство: 19 ревизских душ. Помещик он был захудалый, но Россию он любил очень и своими победами прославил ее на морях. Это был самостоятельный адмирал, создатель русской морской тактики. В войнах с турками на Черном море и с французами на Средиземном море одержал ряд блестящих побед.

Крепость на острове Корфу в Средиземном море всегда считалась неприступной. И только перед русскими моряками 20 февраля 1799 года она не могла устоять. Это была одна из самых громких побед русского флота, окончательно утвердившая во всем мире имя Ушакова как великого флотоводца. В тот момент другой великий, но сухопутный, русский полководец, Суворов, действовал в Северной Италии против французов. Узнав о победе Ушакова, он сказал: «Жалею, что при взятии Корфу не был хотя бы мичманом…»

Ушаков был единственным соперником по славе с знаменитым адмиралом Нельсоном… В 1799 году два великих флотоводца встретились в Палермо. Нельсон твердо рассчитывал, что Ушаков расшаркается перед ним и станет покорным орудием в руках Англии, но самоуверенный англичанин обманулся в своих ожиданиях. Случилось другое: от природы умный, самостоятельный, русский адмирал не уронил достоинства России и ревниво оберегал интересы своей родины. Разочарованный Нельсон в письме отзывался об Ушакове, что он держит себя очень высоко и что под его вежливой наружностью скрывается медведь.

В старой России Ушаков не пользовался такой широкой известностью, как Нельсон в Англии. В Англии каждый школьник знает этого адмирала, а у нас, кроме морских офицеров, мало кто знает о народном герое — Ушакове. Одна или две книги — вот и все, что было написано о нем.

Цари не очень ценили Ушакова: им не нравилась его самостоятельность, поэтому Ушаков не подошел ко двору. Так и вынужден был он, шестидесяти двух лет, полный сил, уйти в отставку и уехать к себе в тамбовскую деревню, где и умер в 1817 году.

(По А. Новикову-Прибою)

44 Ива

Наверху оврага, у самого склона, прижилась красавица ива. Оттого ли, что ей больше солнца перепадает на просторе, она первой распускается по весне. Зато и от людей ей достается: ее ломают и с боков, и с вершины, и уходит она в зиму с обломанными ветками, вся в болячках и ранах. А к весне снова оживает и преображается: обрастает новыми ветками, выкидывает все больше и больше почек.

Сейчас холодно и метут метели, а пушистые почки уже освобождаются из-под темных, словно прокаленных чехольчиков и радуют глаз. Их и вечером заметишь: выглядывают из темноты серебристыми светлячками.

А вчера был дождик, изрябил снег под ивой, навешал дождинок на ветках в ряд с почками. Сегодня замерзли те дождинки, и загорелась на солнце ива махонькими многоцветными огоньками.

А скоро она распушится, раззолотится, зацветет. И к ней первой прилетят пчелы, шмели, лимонницы. И загудит вся, вторя бойким весенним ручьям, заневестится, зарадуется. И обсушится спрятанное у комля птичье гнездо.

И еще открою один секрет: внизу, под ивой, по склону, — самое ягодное место.

Я частенько заезжаю на лыжах к той иве, чтобы порадоваться вместе с ней приходу весны.

45

Верблюд — верный помощник человека. Это основное мясное и молочное животное пустыни. На нем пахали землю, использовали при молотьбе, он вытаскивал громадные бадьи с водой из глубоких колодцев. Тысячелетия верблюд был незаменимым транспортным средством. Лишь совсем недавно его вытеснили автомобили, самолеты и другая техника.

Грузоподъемность верблюда завидная: он может нести примерно половину собственного веса. Рекордисты — столько же, сколько весят сами, — более 700 килограммов. Верблюд не только могуч, но и легок на ногу. Он достигает скорости более 20 километров в час.

Верблюд — иноходец, его шаг отрегулирован так, что он одновременно выносит вперед конечности, расположенные по одну сторону тела. Такая ходьба и позволяет ему поддерживать постоянную скорость на больших расстояниях — до 80—90 километров в день.

Это животное прекрасно приспособлено к жизни в пустынях и степях. Густая шерсть надежно защищает от ночных холодов и полуденного зноя. Верблюд нетребователен к пище, порой на пастбищах трудно найти что-либо, кроме колючек и солянок, но они-то и составляют основу его питания.

Был произведен такой подсчет: на одном из участков пустыни было выявлено 290 видов обитающих там растений. Из них верблюд употребляет 161 вид (сочные, нежные растения съедает полностью, у грубых — листья и верхушки), крупный рогатый скот — 68.

По нескольку дней верблюд может не пить, а это в условиях безводья немаловажно. Спокойно пасется или шагает с грузом по раскаленному, пышущему жаром песчаному бархану, практически не утопая в сыпучем песке. Его раздвоенные копыта очень широки, ступни же защищены эластичной мозолистой подушкой. По этому признаку верблюдов и лам — жителей высокогорий Южной Америки — зоологи объединили в один отряд — мозоленогие.

(По И. Константинову)

46

Я думал, что я должен непременно написать свою повесть, или, лучше сказать, — свою исповедь. Мне это кажется вовсе не потому, чтобы я находил свою жизнь особенно интересною и назидательною. Совсем нет: истории, подобные моей, по частям встречаются во множестве современных романов — и я, может быть, в значении интереса новизны не расскажу ничего такого нового, чего бы не знал или даже не видал читатель, но я буду рассказывать все это не так, как рассказывается в романах, — и это, мне кажется, может составить некоторый интерес, и даже, пожалуй, новость, и даже назидание.

Я не стану усекать одних и раздувать значение других событий: меня к тому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа, требующая закругления фабулы и сосредоточения всего около главного центра. В жизни так не бывает. Жизнь человека идет, как развивающаяся со скалки хартия, и я ее так просто и буду развивать лентою в предлагаемых мною записках. Кроме того, здесь, может быть, представит некоторый интерес, что эти записки писаны человеком, который не будет жить в то время, когда его записки могут быть доступны для чтения. Автор уже теперь стоит выше всех предрассудков или предвзятых задач всяких партий и направлений и ни с кем не хочет заигрывать, а это, надеюсь, встречается не часто. Я начну свою повесть с детства, с самых первых своих воспоминаний: иначе нельзя. Англичане это прекрасно поняли и давно для осязательного изображения характеров и духа человека начинают свои романы с детства героев и героинь. Ребенок есть тот человек в миниатюре, которая все увеличивается.

(По Н. Лескову)

47

Дорожки сада были усыпаны ровным крупным гравием, хрустевшим под ногами, а с боков обставлены большими розовыми раковинами. На клумбах, над пестрым ковром из разноцветных трав, возвышались диковинные цветы, от которых сладко благоухал воздух. В водоемах журчала и плескалась прозрачная вода; из красивых ваз, висевших в воздухе между деревьями, спускались гирляндами вниз вьющиеся растения, а перед домом, на мраморных столбах, стояли два блестящих зеркальных шара, в которых странствующая труппа отразилась вверх ногами, в смешном, изогнутом и растянутом виде.

Перед балконом была большая утоптанная площадка. Сергей расстелил на ней свой коврик, а дедушка, установив шарманку на палке, уже приготовился вертеть ручку, как вдруг неожиданное и странное зрелище привлекло их внимание.

На террасу из внутренних комнат выскочил, издавая пронзительные крики, мальчик лет восьми или десяти. Он был в легком матросском костюмчике, с обнаженными руками и голыми коленками. Белокурые волосы, все в крупных локонах, растрепались у него небрежно по плечам. Следом за мальчиком выбежало еще шесть человек: две женщины в фартуках; старый толстый лакей во фраке, без усов и без бороды, но с длинными седыми бакенбардами; сухопарая, рыжая, красноволосая девица в синем клетчатом платье; молодая, болезненного вида, но очень красивая дама в кружевном голубом капоте и, наконец, толстый лысый господин в чесучовой паре и в золотых очках. Все они были сильно встревожены, махали руками, говорили громко и даже толкали друг друга. Сразу можно было догадаться, что причиной их беспокойства является мальчик в матросском костюме, так внезапно вылетевший на террасу.

(По А. Куприну)

48

Против города, на северо-западной стороне Нагасакской бухты, среди скалистых взгорьев заросла зеленью деревня, хорошо известная русскому флоту. На одном из холмов возвышалось двухэтажное здание под названием «Гостиница Нева».

От каменной пристани, ступени которой спускались прямо в воду, начинался город европейскими гостиницами и ресторанами. Здесь, на широких улицах, наряду с японцами, наряженными в национальные костюмы-кимоно, встречались англичане, немцы, французы, русские. Слышался разноязычный говор. А дальше, за европейским кварталом, плотно прижались друг к другу японские домики, деревянные, легкие, не больше как в два этажа, причем верхний этаж приспособлен для жилья, нижний — для торговли. Передние стены магазинов на день раздвинуты, и можно, не читая вывесок, видеть, чем в них торгуют: черепаховыми изделиями, узорчатыми веерами, изящным японским фарфором. Создавалось впечатление, как будто гуляешь не по узким улицам, а в павильоне, и рассматриваешь выставку японской продукции.

На звуки музыки шли иностранные моряки, прибывшие сюда из-за далеких морей и океанов, загорелые, обвеянные ветрами всех географических широт. Особенно разгулялись на радости некоторые русские, как офицеры, так и нижние чины, только что переставшие быть пленниками. Их можно было узнать издали: они пели песни, радовались, словно наступила для них масленая неделя, разъезжали на рикшах.

Меня удивляли японцы: я не встречал опечаленных и угрюмых лиц ни у мужчин, ни у женщин. Казалось, что они всегда жизнерадостны, словно всем им живется отлично и все они довольны и государством, и самими собою, и своим социальным положением. На самом же деле японское население жило в большой бедности, но искусно скрывало это. Точно так же ошибочно было бы предположить, судя по их чрезмерной вежливости, выработанной веками, что они представляют собою самый мирный народ на свете.

(По А. Новикову-Прибою)

49

В последнюю летнюю ночь, после жаркого бездождья, приглушенно рокоча, играя багровыми сполохами, без ветра проплыла из-за Дона туча-великан и разразилась грозовым ливнем. Утро нового дня проснулось по-летнему теплым, но по-осеннему туманным. На каждой травинке, на листьях деревьев, на сосновых иглах и кончиках шишек повисли тяжелые чистые капли. И, не спускаясь к лужам, пили воду тех капель лесные птицы, тихонько перекликаясь друг с другом.

Тих был лес, и тиха вода в маленькой речке: ни рыбешка не плеснет, ни утка не крякнет. Серой беззвучной тенью опустилась у берега цапля, защебетали в никлых тростниках касатки, но ничего не изменилось от этого на сонной реке. Однако тяжелая сонливость, висевшая над берегами, мгновенно пропала, как только просвистел зимородок, усевшись на низеньком лодочном столбике. В сероватом полумраке рассвета из всего его пестрого оперения выделялись только белые пятнышки позади глаз, а ярко-оранжевая грудка, синие крылья и голубая спинка выглядели тускло-серыми, словно отсырели от густого тумана. Посидев на столбике, зимородок перелетел на другой берег, потом вернулся и замер на ольховой веточке, склоненной к речной струе. Что-то не ладилось в такое утро с охотой, и птица то и дело приседала в нетерпении, вздергивая хвостишко, перелетала с места на место, но, не высмотрев верной добычи, будто задремала на том же столбике.

А солнце уже поднялось за туманом, разогнало белесую мглу, и его первый луч сразу преобразил мир, вернув ему все краски, да еще добавив к ним сверкание искр в дождевых каплях.

(По Л. Семаго)

50

Удивительные постройки. Я, когда их увидел, испытал странное чувство: казалось, родившись, я уже знал, что они есть…

В солнечный, хороший день пролетаем над Регистаном. Голубые постройки похожи на корабли, приплывшие неизвестно откуда и ставшие тут среди домиков и суетливых лодок-автомобилей. Матросов давным-давно уже нет, а корабли целы. Странные палубы, трубы, голубая обшивка бортов… Древняя голубая флотилия стоит на площади посреди Самарканда.

Каждый день с утра на этой площади собираются приезжие люди. Не удивляйтесь, если услышите тут разговор по-французски, если гость назовется жителем Лондона, Праги, Ростова, Семипалатинска, Гомеля. Везде живут любопытные люди, для которых минута перед этими приплывшими из веков «кораблями» — одна из радостей жизни.

Регистан (так по-узбекски называется площадь) — первое место, куда направляется приехавший в Самарканд. Отсюда начинают знакомство с удивительным городом.

За площадью в садике — чайхана. Два деревянных столба, изукрашенных резчиком и червоточиной, подпирают крышу древней харчевни. Прямо на улице жарятся шашлыки, в огромном котле закипает шурпа. Синий пахучий дым стелется между деревьями у чайханы. А далее, за коробками новых домов, — древний жилой Самарканд. Дома с плоскими крышами прилипли друг к другу. Кажется, ступи на одну крышу — и пошел, весь город по крышам перебежишь. Улицы извилисты, с тупиками — идешь неизвестно куда.

Минутах в тридцати ходьбы от площади видишь вокруг над деревьями и домами огромный голубой купол. Сразу вспоминаешь когда-то прочитанное: «Если исчезнет небо — купол Гур-и-Эмира заменит его».

Под куполом лежат кости знаменитого Тамерлана, почитавшего Самарканд единственной столицей Земли.

51

На следующий день теплым дыханием стала дышать весна, и оттаяли все цветки на земле, и согрелись начавшие набухать почки, повеселела присмиревшая птичура. Вышел день мягкий, туманный и полусонный. Словно весна, положив все силы для последнего натиска, превозмогла холод, свалила и теперь сама лежала в полудремоте, отдыхала. В эти теплые дни в голых серых лугах желтыми пухляками зацвела ива. В жаркий майский день она стоит, окруженная тонким ароматом и гудением пчел. Если сфотографировать ее цветки против солнечного света, то длинные ресницы-тычинки с желтыми головками получаются в виде прозрачного сияния, окружающего темное сердечко.

А какие в эту пору вечера в неодетом лесу! Приходишь перед зарей на вырубку, садишься на пенек под березой, и первое, что поражает, — тишина. Только вечерней зарей в весеннем лесу начинаешь понимать, что такое настоящая тишина, ибо то, что мы обычно принимаем за нее, есть постоянный и привычный шум. Он как фон радиоволн и помех в наушниках, на который не обращаешь внимания, улавливая нужный писк сигнала.

Тишина весеннего неодетого леса живет, она наполнена голосами птичек, шорохом подсыхающей листвы и капели, неведомо откуда возникающих на голых березовых ветвях.

(По В. Петрову)

52

Выехали мы рано, в яркое утро, я успел сбегать на соседний базар, принести к чаю в глиняной махотке удивительных сливок, густых, как сметана, — такие же меня ждали и в деревне.

Ехать пришлось очень долго, мамины киргизские лошадки бежали неторопливой рысцой, позванивали бубенчиками. Работник ее, рыжий Моисей, жалел лошадей и не гнал. Но в разговорах время бежало незаметно. Дорога шла по бесконечным тамбовским хлебным полям, был июнь месяц, парило, и, наверное, небо было тогда в круглых белых барашках. Телеграфные столбы шли в бесконечность, на их проволоках кое-где сидели ласточки или воробьи и иногда висело мочало или клок сена, а раз я увидел, что там каким-то чудом зацепился старый лапоть, — и хоть бы одно деревцо разнообразило монотонную дорогу… Меня поразила ширина большака, сплошь заросшего травой, — куда шире Невского проспекта! Колей было сколько угодно, на выбор. Поразила меня и сама тамбовская земля — этот могучий чернозем, густой и вязкий, прилипавший толстенными глыбами к колесам, когда мы проезжали по лужам.

Мы сделали только одну остановку в каком-то селе, был праздник, отошла обедня, и я впервые увидел «русский народ» — баб в цветных платках и ярких кофточках навыпуск и мужиков в смазных сапогах, гуторивших у своих телег. Потом неожиданно раскинулся широкий, во весь горизонт пейзаж: внизу лежала ровная долина с безбрежными лесами, блестела река Ворона — и у меня захватило дух от этого зеленого простора! А затем пошли овраги, узкие и длинные, с причудливыми разветвлениями, разъедавшие поля по всем направлениям. Мама по дороге меня поучала: это гречиха, это рожь, это овес, это ячмень — я ничего не знал. И, она меня стыдила. Она велела мне дышать и дышать, и, действительно, этот вольный воздух точно насыщал меня.

Однообразный пейзаж менялся мало, редкие деревни, которые мы проезжали, не радовали глаз, все было удивительно бедно: соломенные и тростниковые крыши, серые избы с маленькими оконцами и крылечками, и нигде я не видел ни одного резного узора и даже наличника на окошке. Лишь кое-где колодезный журавль или одинокая растрепанная ветла оживляли бедный деревенский силуэт. Я вспомнил Литву, ее пейзаж возле Вильны и сравнивал: там везде в деревнях палисадники, все лето полные цветов, высокие резные кресты у въезда в деревню, березы, елки, сосны и фруктовые сады.

(По М. Добужинскому)

53

Сорока вздрогнул. Раздался гулкий протяжный удар, точно тяжелый артиллерийский залп. Где-то рассеялась ледяная громада, сжатая морозом. Отраженное дальними льдами упругое эхо с рокотом далеко покатилось по водяной глади.

На мгновенье он как бы очнулся. К удивлению, никак не мог разодрать глаз, они точно слиплись. И как далекая зарница в глухую полночь, мелькнуло смутное сознание опасности. В воздухе опять повисла мертвая тишина, и прежнее состояние овладело им. Ему надоело поднимать свои отяжелевшие веки. Опять дрема отуманила голову, и несвязные думы, точно легкие тени в лунную ночь, бежали смутной вереницей. Чудилось ему, что ожило мертвое море и тихо дышало бесконечным простором, и тонкий пар его дыхания поднимался к далеким звездам. Казалось, весь мир замолк, и та прежняя жизнь потухла, затаилась в этой загадочной пустоте, наполненной биением какой-то другой, незримой жизни. Чудилось, неслышно веет тихий ветер, и звучит смутный, едва уловимый звон, и легкий туман колеблется над морем.

И сквозь морозный туман чудится Сороке: разбегаясь фосфорическим блеском, катятся две светлые волны. И плывет на него, не касаясь воды, полупрозрачная, смутно-неясная лодка. Ледяная глыба дрогнула, зашаталась, взволновала спокойную поверхность; расходясь, побежали серебряные круги. Отраженные в колышущейся глади, задрожали звезды, запрыгали и расплылись колеблющимся золотом.

Сияя величавой красотой Севера, тихо дремлет над спокойным морем полярная ночь, затканная тонким, искристым, морозным туманом. А над нею, сверкая причудливыми переливами, разметалась звездная ткань. Мертвая тишина неподвижно повисла над застывшим морем, и чудится в этой сверкающей, переливчатой красоте безжизненный холод вечной смерти. Мягкий синеватый отсвет озаряет необъятную водную гладь, подернувшуюся тонким водяным слоем, и в морозной дали неподвижно скорчившуюся на одинокой льдине фигуру, опушенную белым инеем.

(По А. Серафимовичу)

54

Дмитрий Андреевич сидел на черной лодке с удочкой и из-под соломенной шляпы с выгоревшей коричневой лентой смотрел на гусиный поплавок. Солнце припекало, созревшие камышовые метелки осыпали пыльцу в воду, на глянцевых лопушинах грелись сиреневые стрекозы, ртутными каплями сверкали на темной поверхности водные жучки, у берега всплескивала красноперка. Туда и норовил забросить крючок с червяком Абросимов, но он цеплялся за осоку, кувшинки. И поплавок бессильно ложился набок, а потом приходилось дергать удилищем, и все равно, случалось, крючок навсегда оставался на дне. Лучше уж на плесе ловить окуня: этот и берет энергичнее, и с крючка не срывается.

У того берега плавали пять красных кружков, которые Дмитрий Андреевич запустил на щук. Вроде один перевернут, а может, кажется — просто солнечный блик играет на пенопласте? На кружки ловить интереснее, чем на удочку, но слишком уж долго нужно ждать, пока хищница схватит наживленную на тройник плотвичку. А сколько раз он подплывал к перевернутому кружку, тянул за упругую жилку, и в самый последний момент щука сходила у лодки. Обычно она выбрасывалась из воды, изгибалась серебряной дугой и каким-то образом ухитрялась освободиться от тройника. С удочки тоже, случалось, срывались подлещики и плотвицы, но их не жаль — мелочь, а щуки на кружки меньше килограмма не садились.

Тихо вокруг, на озере лодок не видно: нынче будни, рыбачки сюда подвалят в пятницу вечером и в субботу утром. Здесь в основном рыбачат мотоциклисты с резиновыми надувными лодками, а те, кто на машинах, останавливаются на кордоне у Алексея — там, по соседству с его домом, в ельнике появились три зеленых фургона, когда-то они были на колесах, а теперь вот привезли сюда и оборудовали для рыбаков. Сильно досаждают моторки: озеро большое, вытянутое на несколько километров, и некоторые любители предпочитают ставить на лодки подвесные моторы — от них шум, вонь и, главное, рыба надолго перестает клевать. Пугается.

Прямо перед Дмитрием Андреевичем — заросший кустарником пологий берег, выше млеют на солнце красавицы сосны и ели. Над ними величаво плывут облака. Их воздушные тени скользят по тихой воде, заставляют ртутные бляшки менять свой цвет на золотой, водомерки же, наоборот, становятся серебристыми. Никогда Дмитрий Андреевич не предполагал, что рыбалка так успокаивает нервы, настраивает на философский лад: думается о вечности, космосе, земле, мелкие домашние заботы отступают, становятся незначительными. Наверное, каждому человеку необходимо время от времени побыть наедине с природой.

(По В. Козлову)

55

Отчего так прекрасно все дорожное, временное и мимолетное? Почему особенно важны дорожные встречи, драгоценны закаты, сумерки и коротки ночлеги? Или хруст колес, топот копыт, звук мотора, ветер, веющий в лицо, — все, плывущее мимо, назад, мелькающее, поворачивающееся?

Как бы ни были хороши люди, у которых жил, как бы ни было по сердцу место, где прошли какие-то дни, где думалось, говорилось, и слушалось, и смотрелось, но ехать дальше — великое наслаждение! Все напряжено, все ликует: дальше, дальше. На новые места к новым людям! Еще раз обрадоваться движению, еще раз пойти или поехать, понестись — неважно на чем: на машине, на пароходе, в телеге, на поезде ли…

Едешь днем или ночью, утром или в сумерках, и все думается, что то, что было назади, вчера, — это хорошо, но не так хорошо, как будет впереди.

Какими только не бывают дороги! Тяжелые, разъезженные, грязные, пыльные, гладкие и чистые — блистающие сухим глянцем асфальта широкие шоссе, каменистые тропы, песчаные берега, где песок тверд и скрипуч, дороги древние, по которым еще татары скакали, и новые, с крашеными известью километровыми столбиками, дороги полевые и лесные, сумрачные даже в солнечный день.

И, как трудно бывает в дороге! Сидишь, скорчившись в кузове трясущейся машины между бочками с горючим, проводишь ночь на твердом вибрирующем сиденье речного катера, бьешься до синяков в телеге, задыхаешься от жары в металлическом вагоне, ночуешь на лавке при тусклом свете на какой-нибудь захолустной станции…

Но все проходит — усталость, злость, бешенство, нетерпение и тупая покорность от дорожных трудностей, не проходит вовеки только очарование движения, память о счастье, о ветре, о стуке колес, шуме воды или шорохе собственных шагов.

(По Ю. Казакову)

56

Когда вместе с разнообразной, набожно крестящейся народной волной вступаешь в ворота Сергиевой Лавры, иногда думаешь: почему в этой обители нет и не было особого наблюдателя, подобного древнерусскому летописцу, который спокойным неизменным взглядом наблюдал и ровной бесстрастной рукой записывал, что случилось в Русской земле, и делал это одинаково из года в год, из века в век, как будто это был один и тот же человек, не умиравший целые столетия? Такой бессменный и неумирающий наблюдатель рассказал бы, какие люди приходили в течение пятисот лет поклониться гробу преподобного Сергия и с какими помыслами и чувствами возвращались отсюда во все концы Русской земли. Между прочим, он объяснил бы нам, как это случилось, что состав общества, непрерывною волной притекавшего к гробу преподобного, в течение пяти веков оставался неизменным. Еще при жизни Сергия, как рассказывает его жизнеописатель-современник, многое множество приходило к нему из различных стран и городов, и в числе приходивших были и иноки, и князья, и вельможи, и простые люди, на селе живущие.

И в наши дни люди всех классов русского общества притекают к гробу преподобного со своими думами, мольбами и упованиями, государственные деятели приходят в трудные переломы народной жизни, простые люди в печальные или радостные минуты своего частного существования. И этот приток не изменился в течение веков, несмотря на неоднократные и глубокие перемены в строе и настроении русского общества: старые понятия иссякли, новые пробивались или наплывали, а чувства и верования, которые влекли сюда людей со всех концов Русской земли, бьют до сих пор тем же свежим ключом, как били в четырнадцатом веке. Если бы возможно было воспроизвести писанием все, что соединилось с памятью Сергия, что в эти пятьсот лет было молчаливо передумано и перечувствовано пред его гробом миллионами умов и сердец, это писание было бы полной глубокого содержания историей нашей всенародной политической и нравственной жизни.

(По В. Ключевскому)

57

Воздух от нагретой земли поднимался сплошным теплым потоком и, встречаясь с холодной неподвижной высью неба, перемешивал с нею свое тепло, отчего начинал закручиваться и течь в сторону огромными валами. Так рождался верховой широкий ветер — над бурыми плавными холмами, над голубыми курганами — незаметный с земли мощный поток. И держась на его упругих струях, развернув крылья, как пловец руки, над степью повис ястреб.

Качаясь почти на одном месте, веером распустив рулевые перья и чуть пошевеливая концами крыльев, ястреб внимательно осматривал полынные кустики под собой, трещины в земле, черные отверстия сусличьих норок, две до блеска выглаженные колесами колеи дороги, вдоль которой он сейчас неспешно летел. Он видел, как у норок серыми столбиками замерли суслики и, вывернув головы, хитро смотрели на него снизу вверх, уверенные в своей неуязвимости. И встречаясь с кем-нибудь из них нечаянным взглядом, замечая в блестящей пуговке зверушечьего глаза мгновенно набухающий страх, ястреб презрительно и равнодушно отводил свои глаза. Он знал, что глупость сусликам не менее свойственна, чем мелочная хитрость, и рано или поздно кто-нибудь из них настолько уверует в себя, что станет дерзок и нахален, — и тогда погибнет.

Слева от дороги, порой совсем близко от нее, тянулась заболоченная пойма с зелеными зарослями камыша, и там, в оконце синей воды, стояли рядом две темные цапли, одинаково вывернув головы на своих гибких шеях. Они спокойно смотрели на стервятника, враждебно, без страха. Это были крупные, сильные птицы, с острыми пиками клювов. Переглянувшись с ними, ястреб два раза сильно взмахнул крыльями и скользнул вперед, дальше.

(По А. Киму)

58

День начинает заметно бледнеть. Лица людей принимают странный оттенок, тени человеческих фигур лежат на земле бледные, неясные. Пароход, идущий вниз, проплывает каким-то призраком. Его очертания стали легче, потеряли определенность красок. Количество света, видимо, убывает; но так как нет сгущенных теней вечера, нет игры отраженного на низших слоях атмосферы света, то эти сумерки кажутся необычны и странны. Пейзаж будто расплывается в чем-то; трава теряет зелень, горы как бы лишаются своей тяжести.

Однако пока остается тонкий серповидный ободок солнца, все еще дарит впечатление сильно побледневшего дня, и мне казалось, что рассказы о темноте во время затмений преувеличены. «Неужели, — думалось мне, — эта остающаяся еще ничтожная искорка солнца, горящая, как последняя, забытая свечка в огромном мире, так много значит?.. Неужели, когда она потухнет, вдруг должна наступить ночь?»

Но вот эта искра исчезла. Она как-то порывисто, будто вырвавшись с усилием из-за темной заслонки, сверкнула еще золотым брызгом и погасла. И вместе с этим пролилась на землю густая тьма. Я уловил мгновение, когда среди сумрака набежала полная тень. Она появилась на юге и, точно громадное покрывало, быстро пролетела по горам, по реке, по полям, обмахнув все небесное пространство, укутала нас и в одно мгновение сомкнулась на севере. Я стоял теперь внизу, на береговой отмели, и оглянулся на толпу. В ней царило гробовое молчание. Даже немец смолк, и только метроном отбивал металлические удары. Фигуры людей сливались в одну теплую массу, а огни пожарища на той стороне опять приобрели прежнюю яркость…

(По В. Короленко)

59

На полпути я сел отдохнуть. Звенела и бормотала в каменном ложе коричневая вода. В ущелье было видно море, горизонт его тоже как бы поднялся вместе со мной, и оно стояло в просвете между красных скал голубой стеной.

Как все-таки прекрасно это ущелье, какая дикость, какая осень — пурпурная, ликующая, солнечная, каким золотым светом горят лиственницы, почему тут нет дома, почему нельзя тут пожить месяц и поработать до ломоты в костях!

Дойдя до телефонной линии, я свернул на тропу и стал опять карабкаться вверх. Папоротник сплошной стеной окружал меня. Здесь, в затишье, в горном распадке, злой ветер был не страшен, и осень еще не пришла, задержалась, кое-где только начинали рдеть отдельные ветки. Через час я был наверху, подошел к обрыву — огромное пространство моря открылось мне, и не хотелось больше никуда идти.

А тропа дальше стала еще мучительней — она шла болотами, сбегала вниз, к ручьям, и опять вела круто вверх. Восьмикилометровый путь до маяка я прошел за пять часов.

На маяке я узнал, что дальше горами идти невозможно: семь ущелий, из которых четыре очень глубоких. Значит, опять берегом и опять камнями. Еще пятнадцать километров камней, а там пойдет песок. До деревни, куда я держал путь, был еще тридцать один километр.

О чем думать в пути? Когда идешь, шаг за шагом отдаваясь тяжелому ритму пути, внимание все поглощено дорогой, камнями, которые попадаются под ноги, тяжестью рюкзака, стертыми ногами… Опять тяжелая дорога, спокойное море, мелкий дождь и низкое холодное небо. Спустившись с высоченного обрыва, на котором стоит маяк, снова ступаешь на каменистый берег, и снова слева скалы, справа море — сумрачное, холодное, но спокойное.

(По Ю. Казакову)

60

Я бы назвал эту пору в нашем городе сезоном бамбуковых удилищ. Город раскален летним солнцем. Рыболовы в соломенных шляпах и чесучовых пиджаках везут свои бамбуковые удочки к морю. Удочки не помещаются внутри коночного или трамвайного вагона. Их везут на площадках, откуда они высовываются десятками, задевая своими тоненькими, но удивительно прочными и гибкими верхушками сквозную листву отцветающих акаций.

Удочки уже оснащены всем необходимым: наполовину синие, наполовину красные узкие пробковые поплавки, в которые воткнуты стальные рыболовные крючки, и на тонком шпагате болтаются свинцовые грузила; тонкий шпагат привязан мертвым узлом к более толстому, обернутому вокруг конца удочки, раскаленного солнцем.

Хорошее бамбуковое удилище стоит довольно дорого; иметь настоящую бамбуковую удочку — лаково-канареечную, прочную, легкую, длинную — примерно такая же несбыточная мечта, как роликовые коньки или подержанный велосипед, о новом, разумеется, не может быть и речи.

Ах, как я завидую всем счастливым обладателям больших, или громадных, или даже средних и маленьких бамбуковых удочек, которые упруго склоняются к зеленой морской волне со скал, с купальных мостов, со свай, вбитых в дно возле берега, с шаланд, качающихся «на якоре», который заменяет привязанный к веревке дырявый камень, некогда отбитый штормом от известняковой скалы.

Как волновал меня вид ровно наполовину погруженных в морскую воду сине-красных поплавков, которые так плавно, заманчиво покачивали над литой пологой волной голый кончик своего гусиного пера.

(По В. Катаеву)

61

За поворотом протоки показался город. В нем зажигались огни. Возле порта, за причалом, в скоротечных сумерках чуть виднелись привязанные к столбам самолеты, будто лошади у стойл. Один маленький самолет был оранжевого цвета и угольком светился на снегу.

По мере того как разгорались огни в городе, затухал уголек-самолетик на снегу и пестрая «колбаса», качающаяся на мачте над зданием авиагидропорта, погружалась в небо, в сумерки.

Издали город, прилепившийся на правом берегу протоки, почти в устье ее, казался разбросанным, дома в нем разбрелись куда попало: где густо, где пусто, будто с самолета горстями раскидывали дома по лесотундре. Но вот зажглись огни повсюду, домов не стало видно, и все приобрело порядок. Огни городские всегда что-нибудь прячут, скрывают собой. Почти сливаясь в сплошную цепь, окаймляют пятна огней лесобиржу. В середине ее, возле штабелей, уже редко и нехотя помигивают полуслепые лампочки. Ближе к Старому городу, у проходных, гудят непрерывным гулом лесовозы. Возле них огней больше. В Новом городе еще один квадрат — самый светлый — каток. На окраине уже квадрат не квадрат, а кривая дуга из лампочек, вытянутая вдоль берега, — нефтебаза.

Город заключен в огни. Люди живут и работают, высвеченные со всех сторон, а за ними темнота без конца и края. Верстах в девяноста от города, в сторону севера, лес исчезает совсем. Там тундра. Там ночь светлее от снегов, не затененных лесами и жильем. Ночь беспредельная и неспокойная от позарей.

(По В. Астафьеву)

62

Что-то у нас на елках вывелись золотые орехи!

Помню, в детстве мы их сами золотили. Это было не так-то легко. Для того чтобы вынуть из книжки золотой листок, надо было на него осторожно подуть. Тогда с легким шелестом он приподнимался, и можно было его очень осторожно, двумя пальцами вынуть из книжечки и подержать на весу, прислушиваясь к шороху, который он издавал, почти неслышному и все же — как это ни странно — металлическому.

Для того чтобы как следует приготовить золотой орех, требовались следующие вещи: чайное блюдце с молоком, молоток, обойные гвоздики, немного разноцветного гаруса. Нужно было подуть в книжечку, чтобы в ней зашевелились золотые листики, а затем один из них нежно вынуть чистыми, сухими пальцами. На грязных или же влажных пальцах — чего Боже упаси! — тотчас же оставались золотые следы, подобные отпечаткам пыльцы с бабочкиных крыльев, и сусальный листик оказывался безнадежно испорченным, продырявленным.

Если удавалось, не повредив, извлечь из книжечки сусальный листик и с величайшей аккуратностью положить его на чистый, сухой стол, тогда предстояла еще одна операция, не такая тонкая, но все же требующая чистоты и аккуратности: нужно было двумя пальцами взять грецкий орех — иногда его у нас в городе называли волошский, — по возможности красивый, спелый, нового урожая, с чистой, твердой скорлупой, и равномерно вывалять его в блюдце с молоком, после чего, подождав, пока лишнее молоко стечет, осторожно положить его на сусальный листик и закатать в него с таким расчетом, чтобы весь орех оказался покрытым золотом. Вызолоченный таким образом, слегка влажный, но восхитительно, зеркально светящийся золотой орех откладывался в сторону на чистый подоконник, где он быстро высыхал и становился еще более прекрасным.

(По В. Катаеву)

63

Наверху грохотали тяжелые башенные орудия, и от выстрелов содрогался воздух. По-видимому, бой разгорался во всю мощь, решая участь одной из воюющих сторон.

Внизу, в самом операционном пункте было тихо. Ярко горели электрические лампочки. Нарядившись в белые халаты, торжественно, словно на смотру, стояли врачи, фельдшеры, санитары, ожидая жертв войны. Около выходной двери, в сторонке от нее, сидел на табуретке инженер Васильев, вытянув недолеченную ногу и держа в руках костыли. Он поглядывал на стоявшего поодаль священника, словно любуясь его одеянием, переливающимся золотом и малиновыми оттенками, его огненно-рыжей бородой, окаймлявшей рыхлое и бледное лицо. В беспечной позе, заложив руки назад, стоял Добровольский. Младший врач Авроров, небольшого роста полнеющий блондин, скрестив руки на груди и склонив голову, о чем-то задумался. Быть может, в мыслях, далеких от этого помещения, он где-то беседует с дорогими для него лицами.

Рядом с ним, пощипывая рукой каштановую бородку, стоял старший врач Макаров, высокий, худой, с удлиненным матовым лицом. И хотя давно все было приготовлено для приема раненых, он привычным взором окидывал свое владение: шкафы со стеклянными полками, большие и малые банки с разными лекарствами и растворами, раскрытые никелированные коробки со стерилизованным перевязочным материалом, набор хирургических инструментов. Все было на месте: морфий, камфара, эфир, мазь от ожогов, иглы с шелком, положенные в раствор карболовой кислоты, волосяные кисточки, горячая вода, тазы с мылом и щеткой для мытья рук, эмалированные ведра, — как будто все эти предметы выставлены для продажи и вот-вот нахлынут покупатели.

Люди молчали, но у всех, несмотря на разницу в выражении лиц, в глубине души было одно и то же — напряженное ожидание чего-то страшного. Однако ничего страшного не было. Отсвечивая электричеством, блестели белизной стены и потолок помещения. Слева, если взглянуть от двери, стоял операционный стол, накрытый чистой простыней. Я смотрел на него и думал, кто же первый будет корчиться на нем в болезненных судорогах?

Освежая воздух, гудели около борта вентиляторы, гудели настойчиво и монотонно, словно шмели.

Мы почувствовали, что в броненосец попали снаряды — один, другой. Все переглянулись, но раненые не появлялись.

(По А. Новикову-Прибою)

64

Мы направились в глубь тропического леса. Пришлось запастись дождевиками и зонтами. Но дождь быстро сменяется ярким солнцем. Когда идет дождь, все замолкает, вся жизнь притихает. Но вот ливень прошел, показалось голубое небо, засияло солнце, и все ожило. Начинается невероятная трескотня цикад, какой-то своеобразный шелест, треск сучьев. Вылетает множество колибри, разнообразных насекомых, среди которых то и дело можно видеть огромных, изумительно красивых голубых перламутровых бабочек. Поимка их сопряжена с большими трудностями ввиду болотистой почвы. Вот и настоящий лес. Своеобразно прежде всего в этом лесу огромное количество наклонившихся, упавших деревьев.

Обычным путем по такому тропическому лесу служат реки и речки, как бы система каналов, по которой можно, хотя и с трудом, продвигаться на лодках. Все время приходится расчищать путь, раздвигая упавшие деревья. Речки тропических лесов изобилуют рыбой, аллигаторами, черепахами. Заболоченные леса полны лягушек, змей, муравьев. Совершенно невероятное количество разнообразных форм жизни во всех видах наполняет тропический лес. Изредка можно слышать рев ягуаров, единственного крупного животного тропических южноамериканских лесов. Среди деревьев и над деревьями нередко целыми группами, в особенности после дождя, вылетают райские птицы и пестрые попугаи, которые наполняют воздух своим своеобразным рокотом. Почти каждую минуту проносятся над головой огромные жуки величиной с небольшую птицу.

Жить в таком лесу нелегко, и поэтому огромные пространства тропических лесов пока еще очень мало заселены, хотя нет сомнений, как показывает опыт других стран, в возможности расчистки тропического леса, проведения дорог, свидетелями чего мы были на Амазонке.

(По Н. Вавилову)

65

Караван медленно двигался по малопроезжим тропам, останавливаясь в редких кишлаках на ночлег. Впоследствии нам приходилось встречать немало сложных горных путей, но, пожалуй, этот был наиболее трудный. Проход в Гарм был отделен почти отвесной горной скалой, рассеченной пополам. Лошадей пришлось обводить низом, через горные реки. Проводники, перекинувшись через трещину более метра шириной, устроили живой мост, по которому пришлось перейти мне и моему спутнику. Особенно трудно пришлось хану при его семипудовом весе.

После перехода трещины значительная часть пути шла по краю ледника. Ночлег нас застал под скалами. Путешествие не было рассчитано на ночлег около ледников. Отсутствие теплой одежды заставляло скорее двигаться дальше. Состояние замерзающего в течение двух суток не очень приятно, и оно смягчается лишь общим пониженным тонусом — безразличием ко всему, что бы ни случилось.

Предстоял знакомый путешественникам по Памиру переход через вбитые в висящие над пропастью скалы деревянные переплеты в виде узких полос, пригодные только для осторожной пешей переправы. Еще и теперь мы вспоминаем один из таких трудных переходов.

Дорога вилась тонкой змеей вдоль реки по отвесной горе над пропастью глубиной до 1000 м. То и дело естественная тропа заменялась искусственно сделанной ступенью из деревянных перекладин, покрытых настилом. Тропинка то сужалась, то расширялась, а иногда представляла собой целую лестницу с высокими ступенями, по которым даже привычных к горам лошадей можно было перевести только с большой осторожностью.

Вот как будто и пройден самый трудный путь, можно сесть верхом на лошадь и двигаться дальше. Неожиданно из скал наверху над тропой из гнезда взлетают, размахивая огромными крыльями, два крупных орла. Лошадь всхрапывает и начинает вскачь нести по тропе. Поводья от неожиданности выпали из рук, приходится держаться за гриву. Над самой головой выступы скал. А внизу, в пропасти на тысячу метров, бурно течет красивый синий Пяндж — верховье великой реки Средней Азии… Это то, что впоследствии больше всего вспоминает путешественник. Такие минуты дают закалку на всю жизнь, они делают исследователя готовым ко всяким трудностям, невзгодам, неожиданностям. В этом отношении мое первое большое путешествие было особенно полезно.

(По Н. Вавилову)

66

Огромное расстояние отделяет примитивные, казалось бы, звуки, рожденные на колокольне, от тончайшего совершенства симфонической музыки. Но, честное слово, испытываешь глубокое волнение, слушая мерные удары колокола с подголосками маленьких колоколов и чириканьем воробьев, уловленным микрофонами на колокольне в паузах между ударами. Стены жилья в эти минуты перестают существовать. Чувствуешь большие пространства с плывущим над ними набатом, и воображение без труда рисует людей, идущих на вечевую площадь, или тревожную сумятицу городского пожара, или приближение к стенам города неприятеля.

С древнейших времен колокола на Руси сопровождали весь жизненный путь человека. Колокольный звон объединял людей на праздниках и перед лицом неприятеля. Колокола звали людей на совет, в непогоду указывали дорогу заблудившимся путникам, колокол отсчитывал время. И, видно, велика была мобилизующая сила звуков, коль скоро Герцен назвал свой мятежный журнал «Колоколом», если, покорив город, неприятель первым делом увозил из него вечевой колокол, а русские цари за провинность отправляли колокола, как людей, в ссылку.

Петр I переплавлял колокола в пушки. В тридцатых годах, помню, в нашем селе Орлове тоже снимали колокола. Огромная толпа любопытных. Бабы крестились: «Трактора будут лить». И действительно, в том же году по селу, сверкая шпорами, проехал новенький трактор, подтверждая для нас, мальчишек, реальность странного превращения.

Репродуктор вытеснил колокол. Но, согласитесь, интересно ведь услышать и понять звуки минувшего. Помните, в фильме «Война и мир» торжественный колокольный звон! В другой картине — «Семь нот в тишине» — есть прелестный рассказ о звоннице и звонарях. И наконец, грампластинка, приносящая звоны прямо в твое жилье…

67

Я не моряк, но так получилось, что за двенадцать лет прошел добрый десяток тысяч миль на самых разных судах — от карбасов и мотоботов до тральщиков и зверобойных шхун. И случались прекрасные плавания, когда неделю и больше море не шелохнется, а белые, тугие облака с утра до вечера стоят, кажется, на одном месте.

И все-таки в самом легком плавании устаешь. Устаешь от беспрерывного, круглосуточного, кругломесячного гула двигателя, от вибрации корпуса, палубы, койки, супа в тарелке и чая в стакане, от вибрации собственного тела.

Другое дело паруса! Да еще попутный ветер! Тогда в движении судна есть что-то от полета. Мчишься почти вровень с ветром, паруса туго натянуты, напряженные мачты поскрипывают и выгибаются слегка вперед, волна с бесконечно закручивающимся гребнем долго шелестит сзади, медленно приближается, подходит под корму, шлюпка приподымается, потом оседает, следует удовлетворенное «у-ух!» где-то у нее под пузом, шлюпка слегка сваливается налево, ты налегаешь на руль, выправляя по курсу, и тут же под кормой начинает петь, журчать как бы ручеек по камушкам. Шлюпка делает носом медленный, плавный мах направо, а ты опять бросаешь руль, чтобы ее ветром и волной повело опять налево… Это как вдох и выдох.

(По Ю. Казакову)

68 На медведя

Тихо. Только над валежником стрекочет синекрылая сойка. Синими и зеленоватыми искрами блестит снег, словно усыпанный алмазной пылью; от белизны и света, разлитого вокруг, больно глазам.

Вдруг слышу хриплое рычание, хруст сучков. В валежнике на мгновение мелькнуло что-то мохнатое, раздался выстрел. Содрогнувшись, далеким эхом откликнулся лес.

Я выпалил вдогонку медведю, и снова страшный рев, смешанный с яростным лаем, всколыхнул утреннюю тишину. Вижу: убегает от нас зверь, подкидывая кургузый зад, словно кувыркаясь. Он глубоко проваливается в снег, а Пыж, длинноухий пес, преследуя, мечется около него по насту, точно по гладкой дороге.

Медведь не останавливается, уходит. Вот он повернул в сторону. Савелий помчался наперерез. Забыв об опасности, он с близкого расстояния метнул в него рогатину…

Рявкнув, медведь повернулся, на мгновение замер, ощетинив темно-бурую шерсть, дико озираясь, словно ослепленный ярким солнцем. И вдруг, точно поняв, кто главный враг его, стремительно понесся на Савелия. Старый охотник спрыгнул с лыж и, утвердившись в снегу, ждал, крепко держа рогатину. Медведь быстро приближался, мотая головою, исступленно рычал, потрясая лес. Остался еще один прыжок, но он поднялся на дыбы, огромный, страшный в гневе. Тяжелые передние лапы, выпустив когти, судорожно тянулись к охотнику, готовые схватить его. И еще сильнее, еще оглушительнее, вызывая грохочущее эхо, покатился по дремучему лесу рев, полный яростной злобы и предсмертной тоски. Медведь наступал, шагая на задних лапах, охотник, немного согнувшись, твердо стоял на месте, выжидая удобного момента для удара — оба черные, лохматые, похожие друг на друга. А когда в грудь медведя вонзилась острая рогатина, он сильным ударом лапы сломал ручку ее и, обрушившись своим грузным телом на упавшего охотника, начал беспощадно рвать его зубами и когтями, переворачивая человеческое тело, точно игрушку. Пыж, заступаясь за хозяина, с яростью набрасывался на зверя. Казалось, все трое, барахтаясь в снегу, обезумели, издавая крик, лай, рычанье, наводняя лес диким гулом.

Быстро зарядив ружье, я прицелился в голову медведя. Грянул выстрел. Когда дым рассеялся, медведь был уже мертв. Савелий лежал на снегу, привалившись головой к еще теплой спине медведя, бормотал, точно пьяный, блуждая глазами: «Вот оно что… Небо-то какое красное… в кругах». Пыж, задыхаясь от усталости, лизал ему лицо и руки.

По-прежнему было тихо. Сияло бледно-голубое небо, ярко горело солнце, разливаясь блеском по чистому снегу, а лес, обласканный ясным днем, зачарованно молчал, сверкая белым нарядом инея, точно распустившимися цветами. Вокруг было радостно, светло, словно ничего не случилось. И только Пыж, оставшись около хозяина, протяжно выл, оплакивая старого охотника.

(По А. Новикову-Прибою)

69

Я живу в доме на высоком холме. Леса кругом горят осенними пожарами. По утрам пойма Оки наливается голубым туманом, и ничего тогда не видно сверху, только верхушки холмов стоят над туманной рекой красными и рыжими островами.

Листопады особенно сильны по утрам, после ночных заморозков, и, когда я спускаюсь вниз к роднику, а потом медленно иду лесом домой, в ведрах моих плавают листья, которые попадают туда на косом полете, стукаясь сперва о мои руки.

Иногда дали мутнеют и пропадают — начинает идти мельчайший дождь, и каждый лист одевается водяной пленкой. Тогда лес становится еще багряней и сочней, еще гуще по тонам, как на старой картине, покрытой лаком.

Днем на полянах, нагретых солнцем, летают по-летнему оживленные мухи и бабочки. Трава, елки и кусты затканы паутиной, и жестяно гремят под сапогами шоколадные дубовые листья. Покрикивают буксиры на Оке, зажигаются вечерами бакены, гудят по склонам холмов тракторы, и кругом такие милые художнические места — Алексин, Таруса, Поленово, кругом дома отдыха и такая мягкая, нежная осень, хоть время идет уже к середине октября…

Осень теперь и на Белом море. Но там она иная — ледяная и жестокая. Там мигают теперь во тьме огни маяков и с устрашающей силой дуют ветры. Там в редкие дни идет снег, и на море появляется первый лед. Мистически вспыхивают там по ночам безмолвные северные сияния. Суда в море кренятся так, что катятся моряки по палубам. И, многих смывает за борт, и тогда летят в черное небо тревожные ракеты, пляшет по волнам дымный свет прожектора и долго вздымается и опадает на проклятом месте осиротелое судно. Там рыбаки на берегу вваливаются в избу насквозь мокрые, с закоченевшими сизыми руками и никак не могут отогреться, слушая, как под окном ревет море.

(По Ю. Казакову)

70

Солнце садится. Садится оно медленно и все краснеет, краснеет… Оно окружено облаками, которые багровы, прозрачны, с огненными краями и напоминают вздыбившиеся волосы рыжей женщины. По мере того как садится солнце, море темнеет, становится ультрамариновым, почти черным. Мрачный голый берег тянется справа от нас, вытягивая сзади черные мысы все дальше в море, все ближе подбираясь к низкому шару солнца, — мы входим в залив.

Время десять, потом четверть одиннадцатого, потом половина, потом без двадцати… Солнце, кажется, остановилось, а берег за нами крадется все дальше в море, вот-вот закроет солнце, и нам хочется, чтобы оно скорее село. Но оно все не садится, и берег наконец закрывает его, и мы видим теперь только черную плоскую полосу берега под зеленовато-алым небом и облака — внизу огневые, ярко-красные, выше — желтей и совсем высокие серебристые облачка, которые будут так стоять всю ночь, не теряя своего белого цвета.

Смотрю вперед и вижу, что противоположный правый берег бухты приблизился, красно освещен и так же ровен, плосок, как и задний, вода мутнеет, мы входим в реку.

Еще полчаса ходу, и вот показывается то, что мигом выводит нас из оцепенения. Показываются первые сизые постройки, высокие амбары на берегу, очень редкие, одинокие, со съездами, по которым можно вкатывать бочки и даже въезжать на телеге на второй этаж. Возле амбаров стоят свежеотесанные желтоватые колья от ставных неводов. Колья высокие, метра три с половиной, составлены в пирамиды и напоминают издали индейские вигвамы.

Дома, избы, серые и черные от времени, с белыми наличниками окон, в два этажа, все чаще. На берегу видны уже следы людей и коров, уже чернеют первые вытащенные на берег карбасы, а впереди видна церковь без креста, частота построек, деревянные тротуары, изгороди, перечеркивающие все это зеленое и серое, глухие длинные бревенчатые стены складов и домов, виден причал, бот возле причала, моторки на якорях — все повернутые носом против течения, на берегу дикий, громадный, неожиданный здесь крест — покосившийся, поддерживаемый только проволокой, натянутой от земли к телефонному столбу.

(По Ю. Казакову)

71

Принесся издалека не крик, а гудящий, грубый, ровный голос, медный, тяжелый голос. Он принесся с той стороны, где все еще упрямо не хотела потухнуть кровавая полоска, где еще маячили очертания и долго стоял не похожий ни на один степной звук, чуждый тишине, задумчивому ночному безмолвию, потонувшему степному простору, чуждый степной жизни, наивный, бедный, но самобытный, не похожий ни на что.

Он долго держался, этот тяжелый колеблющийся звук, оборвался, снова два раза коротко откликнулся — и смолк. И испуганно, и недоуменно глядела туда смутно мерцающая, неуловимо-призрачная мгла.

Смолк.

Огоньки, как булавочные уколы, прокололи темноту, кучкой рассыпавшись в той стороне, точно гнездо звезд, на темной молчаливой земле.

Черно и пусто стоял курган. Потух последний след зари.

Молчаливая степь темно объемлет не то дома, не то пригорки, не то черные сгустки ночи. Может быть, и улиц нет.

Но, говоря о человеческом, жалко тянутся из крохотных оконец полоски света, и в них проступает бурьян, колючки, старые, иссохшие колеи неуезженной дороги. Над самой землей светятся тусклые оконца, как светляки в темной траве, беспорядочно-рассыпанно или кучками, точно таинственно для чего-то сползлись вместе, ищуще протянув по траве, по бурьяну перекрещивающиеся светлые лучи.

Собаки не лаяли, как в деревне, перекликаясь, добродушно, упрямо, подолгу, а вдруг одиноко накинется где-нибудь в темноте с остервенением, захлебываясь, хрипя, и замолчит, и опять только темь да приземисто разбросанный свет крохотных, перерезанных переплетами окошечек.

Не воровской ли притон? Или не остановились ли в ночной степи табором проходящие люди?

Не шевелясь, заслонили все небо сухие, бездождевые тучи, неподвижно прислушиваясь.

Свет разбросанных оконец подержался и стал гаснуть один за другим, как потухающие в темноте искорки. Потухли и протянувшиеся полосы света. Пропал бурьян, колючки, колеи. Одна безграничная, молчаливая тьма.

Но среди сна и покоя, среди темноты и неподвижности в двух местах, далеко друг от друга, затерянный ночной свет, — не спят.

(По А. Серафимовичу)

72

Степь, по которой от края до края протянулись сухие сизые тени, еще пышущая неостывшим жаром, молча глядела в белесо-мутную сухую мглу.

За дальним курганом — красное, усталое, осоловелое солнце, скорбное и измученное после буйно палящего, не знавшего отдыха дня.

Полегли спать насвистевшиеся, набегавшиеся за день суслики. Не плавали кругами распластанные коршуны; не висели в воздухе внимательно трепещущие копчики; не стрекотали на все лады кузнечики, степные музыканты, которых понимает и любит только степь.

Последние тени сливались, да мгла глядела, слепая, необъятная, да за курганом тускнело мертвое зарево. А на кургане стояла конная фигура, черно вырезываясь на мертвеющем закате. Нельзя было разобрать, женщина или мужчина сидел на лошади. Только голова в мохнатой калмыцкой шапке была внимательно повернута в ту сторону, где за краем тухла кровавая полоса.

Неподвижно чернела лошадь. Неподвижно чернела фигура степного жителя. Неподвижна была беззвучно прислушивающаяся степь.

В давно забытые времена, о которых и память стерлась, быть может, на кургане чернела конная фигура, и носился орлиный клекот, и рыскал степной зверь, и смутно волновался седой ковыль, и вольно над степным простором неслись победные гортанные крики.

Молчала степь, и неподвижно чернела повернутая голова, тух закат, мертвенно и смутно стояла ничего не таящая белесая сухая мгла.

И когда над темным краем земли осталась узко кровавившаяся полоска, готовая затянуться, лошадь, вздернутая поводьями, шевельнулась, спустилась с кургана и, не спеша, покачивая молчаливой фигурой, стала тонуть в той стороне, где уже давно стояла ночь.

И потонула. Сухая, шершавая, потрескавшаяся земля жадно поглотила звук копыт.

(По А. Серафимовичу)

73

Совсем уже почти рассвело, когда мы подъехали к заказу. Слезаем. Далеко видно со взгорья. День теплый, сыровато-туманный. В далеком свинцовистом воздухе, над вылезшими из мутно-белого снега пятнами лесочков перетягиваются и лениво ворочаются хмурые небеса, и на всем лежит этот таинственный, мглисто-сизоватый налет уходящей ночи. Кажется, будто и лесочки как огромные лесные звери. Только что проснувшиеся, они потягиваются и зевают. Что-то темное, мрачно-сладострастное подкатывается к сердцу. И собаки беспокойны, все тянутся в одну сторону; трудно держать их на смычке, а у мудрого Добыча от частого разгоряченного дыхания падают капельки с языка. Вот он подымает на меня свою седеющую морду с прокушенным ухом. Как мы понимаем друг друга!

Лошадь привязана в кустах. Гришка ведет гончих на смычках в обход, я лезу по колено в снегу.

Вот «лаз»: извилистая лощинка в снегу, сходящемся мысочком — нельзя будет «ему» миновать меня. Так и напорется.

Почему-то вспоминается мне опять Добыч; иногда он тоже охотится. Молодежь гоняет, а он, не торопясь, трусцой забежит наперерез, станет на лазу и ждет зайчишку. Так же этот волк цапнул вчера мою Затейку, и теперь, слегка подраненный, залег где-то в чаще заказа. И равно меня, собак и волка охватил этот далекий, неясно маячащий горизонт. Слышно, как сороки стрекочут вдали; вот даже видно, как они ныряют в воздухе, длинными, бело-черными стрелками. Хитрые, неприятные птицы — несмотря на кажущуюся веселость: в самых далеких глухих чащах, где гниет и разлагается что-нибудь, они беззаботно трещат и перепархивают с ветки на ветку.

Но вот собаки гонят. Низкий, мерный бас Добыча похож на набат, а вокруг толпятся и прыгают наперебой веселые, как перезванивающие колокола, голоса молодых.

(По Б. Зайцеву)

74 В лесу зимой

В начале марта, после нескольких дней оттепели, снова ударил мороз, образовав наст, крепкий и гладкий, как стекло. В обед мы отправились на охоту, а к вечеру уже далеко забрались в глушь дремучего леса, легко прокатившись на лыжах верст пятнадцать. Нас было трое: Савелий, старый охотник, толстый и круглый, как улей, с походкой, точно он к кому-то крадется; Пыж, длинноухий его пес, понимающий по части охоты не хуже своего хозяина, и я, в то время еще подросток. Все наше оружие состояло из двух простых одностволок, двух топоров и отточенной рогатины. Выбрали место для ночевки под большими лохматыми елями, точно под шатром, и стали снимать с себя все лишнее.

— Не замерзнем? — спросил я.

Воткнув топор в дерево, Савелий повернул ко мне свое обветренное лицо с вывороченными ноздрями, заросшее черной лохматой бородой, хмуро посмотрел на меня из-под шершавых бровей и прохрипел точно про себя:

— Будем спать как на печке.

Кругом ни одного живого звука. Только дует ветер, шумит лес, загадочно качая высокими вершинами, и скрипит, словно стонет от боли, подгнившая сосна. В сгущающихся сумерках, кружась, точно гоняясь друг за другом, реют снежинки.

Пыж, набегавшись, исследовав все вокруг, обнюхав все деревья, уселся на задние лапы и, помахивая хвостом, смотрит, как я развожу огонь.

Вспыхнув, быстро разгорается береста, свертываясь в трубку, давая копоть, пахнущую дегтем. Затрещали сухие сучки: огонь, перебегая от одного к другому, ласково лижет их острыми длинными языками. Над костром вьется, кудрявясь, сизый дым, он становится все гуще, ширится, вырастая в волнующиеся клубы. Через минуту, пробившись сквозь толщу наложенных дров, высоко поднялось пламя и весело пылает, раздвигая навалившуюся тьму, щедро разбрасывая вверх золото искр. Словно испуганные, заметались вокруг тени, населяя лес привидениями.

Ветер налетает все реже и реже, а снеговые тучи, сплошь закрывшие было небо, разрываются на части, и между ними, из глубоких темно-синих озер, кротко мерцают хороводы звезд. Лес замолк, и в зареве пылающего костра он кажется волшебно-призрачным, будящим уснувшие мечты о чем-то далеком. Из котелка, установленного на раскаленных углях, словно на червонцах, бьет пар, разнося приятный запах супа. Тепло около огня, приятно.

(По А. Новикову-Прибою)

75

Был вечер. Задувал неприятный ветер, и было холодно. Снег был одет в жесткую сухую пленочку, чуть-чуть хрустевшую всякий раз, как на нее наступала волчья лапа, и легкий холодный снежок змейками курился по этому насту и насмешливо сыпал в морды и лопатки волкам. Но сверху снега не шло, и было не очень темно: за облаками вставала луна.

Как всегда, волки плелись гуськом: впереди седой мрачный старик, хромавший от картечины в ноге, остальные — угрюмые и ободранные — старались поаккуратнее попадать в следы передних, чтобы не натруживать лап о неприятный, режущий наст.

Темными пятнами ползли мимо кустарники, большие бледные поля, по которым ветер гулял вольно и беззастенчиво — и каждый одинокий кустик казался огромным и страшным; неизвестно было, не вскочит ли он вдруг, не побежит ли, и волки злобно пятились, у каждого была одна мысль: скорее прочь, пусть все они там пропадают, только бы мне уйти.

Когда взобрались на длинный, бесконечный пригорок, ветер еще пронзительней засвистел в ушах: волки поежились и остановились.

За облаками взошла на небо луна, и в одном месте на нем мутнело желтое неживое пятно, ползшее навстречу облакам; отсвет его падал на снега и поля, и что-то призрачное и болезненное было в этом жидком молочном полусвете.

Внизу, под склоном, пятном виднелась деревня; кое-где там блестели огоньки, и волки злобно вдыхали запахи лошадей, свиней, коров.

(По Б. Зайцеву)

76

Я плохо играл в футбол. Совсем плохо, что признаю теперь, нимало не щадя самолюбия. Только в мечтах ощущал я себя бегущим легко и упруго по двору, неудержимым своим видом вызывая на себя решающий пас, которым я, разумеется, великолепно воспользуюсь, с ходу, без секунды промедления пробив в «дальний угол ворот».

Конечно, и вратарем воображал я себя, в кепке, натянутой на лоб, в зимних перчатках со взрослой руки, выскакивающим бесстрашно и как-то особенно авторитетно навстречу грозным дворовым форвардам — наяву о такой божественной привилегии, о несбыточном этом счастье неразумно было и мечтать!

Вообще жизнь с жестоким пренебрежением лишала меня малейших футбольных надежд. А я все не отчаивался. Я был похож на совершенного, заклятого неудачника-картежника, которого музы азарта сглазили давно и навсегда, но он, едва заведутся в кармане призрачные деньги, уже спешит с обморочным замиранием сердца к карточному столу. И на отвергнутого влюбленного походил, с упорством маньяка посылающего букеты, изводящего свой предмет ненужными телефонными звонками.

Отсутствие таланта, недостаток удачи, нехватку взаимности я возмещал, как и положено, энтузиазмом. За это меня и принимали в игру, допуская великодушно, что уж если и пользы от меня данной команде не будет, то уж и вреда, во всяком случае. Я изо всех сил старался оправдать такую снисходительную репутацию: бросался наперерез наиболее опасному противнику, он бывал не только сильнее меня и искуснее, но еще и старше лет на восемь, вертелся у него под ногами, перед глазами у него мельтешил, уж не отнять мяч надеясь. Это было бы непростительной дерзостью, но просто, подставив вовремя ногу, отбить мяч в аут, то есть в нашем конкретном случае в какой-нибудь дальний угол двора, заваленный хламом.

(По А. Макарову)

77

В небе зарделось и встало солнце. И, в ответ небу зарумянилась степь, зарумянились поля, покраснела опушка леса, закурилась речка легким золотистым туманом. Синяя даль, видная в одну сторону от леса, дрогнула, как живая, в молодых и стремительных солнечных лучах. Из ее загадочной глубины сверкнули кресты каменной церкви, засияла круглая и ясная поверхность озера.

Над степью, что прилегала к самому лесу, стлалась полупрозрачная дымка поднявшейся росы, и сквозь эту дымку странно обозначались цветы и высокие травы: все как будто в глазах росло и тянулось к солнцу, туман казался дыханием просыпающейся земли, в неподвижных очертаниях растений чудилось что-то живое, что-то свободное от неподвижности, воздух был трепетен и напоен жизнью. И роса, совлекаясь с травы, с полей, с леса и воды, уходила в светлое и свежее пространство и растворялась в лучах медлительно поднимавшегося солнца. И точно зная, что пришел час еще более оживить трепет пробуждения, из травы быстро выскочил жаворонок, шевельнул отсыревшими перьями и взвился к небу. За ним взлетел другой, третий… Серебристые голоса зазвенели в небе, и все стало радостно и переполнилось несказанным трепетом жизни.

И на душе у Федора все шире и шире росло чувство спокойной радости. Ему не хотелось подыматься с мокрой травы; он не спеша покуривал свою цигарку, поплевывал и смотрел по сторонам. В деревне задымились трубы, заскрипели ворота, мычание коров слышалось протяжное и гулкое. Но кроме деревни, из которой вышел Федор, да большого села вдали не было видно других поселений; все кругом было просторно, пустынно и широко, и на этом просторе вольно расстилалась холмистая степь, отливала синеватым цветом густая и ровная пшеница, серела выколосившаяся рожь.

(По А. Эртель)

78

Большая группа туристов возвращалась на базу после изнурительного похода. Погода была ветреная, холодная. Наступали сумерки. Продвигаться впотьмах было далеко не легко. Но командир похода правильно рассчитал, что следует идти в потемках, чтобы прибыть к месту в срок.

Туристская база располагалась невдалеке от деревеньки со смешным названием — Глиняная сторожка. Там — отдых и сытный ужин.

Обессилевшие участники похода уже двенадцать часов кряду бредут по песчаной дороге, а синевато-голубоватая лента небольшой, но глубокой и быстрой речонки, расположенной неподалеку от деревни, до сих пор так же далека. Туристы идут и поодиночке, и по двое, и по трое. Измученная клячонка с трудом тащит груженную необходимым снаряжением подводу.

Бок о бок с командиром похода шагает весельчак и балагур Илья Кузьмич Птицын. Всегда оживленный, болтающий без умолку, он сейчас молчит, только тяжело дышит да изредка в сердцах шепотом что-то говорит командиру. Оба они совершенно обессилели, но нельзя было в открытую признаться в этом.

И вдруг направо от дороги, над виднеющейся издали стеной глухого смешанного леса появился огромный сноп огненных искр. Тотчас же появились языки пламени. Сомненья не было — горел лес. Вскоре до туристов дошел и запах удушливой гари.

Лица усталых, измученных людей вмиг преобразились. В глазах появилась твердая решимость броситься на спасение народного богатства.

Быстро, по-военному сделав необходимые распоряжения, отослав нескольких связных за помощью в близлежащий районный центр, командир повел туристов в бой с одним из жестоких и опасных врагов мирной жизни всех людей на земле — лесным пожаром.

(По Д. Розенталю)

79

Если вы хотите укрепить здоровье, закалиться и поправиться, послушайте советы опытных физкультурников и проверьте их.

Не ждите, когда выдастся теплый день. Он может скоро и не выдаться. Начинайте заниматься физкультурой в любую погоду. А вот обтираться лучше всего начинать в мае месяце. До этого научитесь не бояться комнатного воздуха, не менее месяца приучайтесь к прохладе и занимайтесь гимнастикой в хорошо проветренной комнате.

Если вам удастся легко преодолеть воздушное закаливание, то и водное должно хорошо удаться.

Остерегайтесь поддаться соблазну сразу обливаться холодной водой. Тот из вас, кто не поддастся этому, сумеет быстрее перейти от обтирания комнатной водой к душевым процедурам, а затем переключиться и на холодные ванны.

Старайтесь особенно активно использовать летнее время. Ранним утром отправьтесь к речке. Позаботьтесь о еде: после купанья аппетит особенно хорош.

Около речки присядьте на песчаный бережок, отдохните. Спрячьте в прохладное место ваш завтрак. Разденьтесь, пробегитесь по бережку несколько раз, затем бросьтесь в воду. Никогда не бойтесь окунуться сразу, не мучьте себя постепенным водяным охлаждением. Не бойтесь простудиться, оставьте ваши страхи, обнаружьте силу воли! Вы ведь уже зимой приучили себя к прохладе и водным обтираниям.

Вас обдаст здоровым холодком, но не трусьте, отправьтесь вплавь к другому бережку. Через несколько минут тело ваше загорится приятным, радостным теплом. Как следует изучите дно речки, пруда или озера, отметьте все глубокие места и никогда не лезьте в прибрежные камышовые заросли или в осоку: можно порезаться. Поначалу плавайте недолго. После купанья лягте на горячем песчаном бережку.

Если вы систематически будете купаться, станете сильным, выносливым, перестанете бояться охлаждения, простуды. Закаляйте свое здоровье!

(По Д. Розенталю)

80

Я ушел далеко за город. По краям дороги, за развесистыми ветлами, волновалась рожь, и тихо трещали перепела, звезды теплились в голубом небе.

В такие ночи, как эта, мой разум замолкает, и мне начинает казаться, что у природы есть своя единая жизнь, тайная и неуловимая; что за изменяющимися звуками и красками стоит какая-то вечная, неизменная и до отчаяния непонятная красота. Я чувствую — эта красота недоступна мне, я не способен воспринять ее во всей целости. И то немногое, что она мне дает, заставляет только мучиться по остальному.

Справа, над светлым морем ржи, темнел вековой сад барской усадьбы. Над рожью слышалось как будто чье-то широкое, сдержанное дыхание, в темной дали чудилась то песня, то всплеск воды, то слабый стон. Теплый воздух тихо струился, звезды мигали, как живые. Все дышало глубоким спокойствием, каждый колебавшийся колосок, каждый звук как будто чувствовал себя на месте, и только я стоял перед этой ночью, одинокий и чуждый всему.

Меня потянуло в темную чащу лип. Из людей я там никого не встречу: это усадьба старухи помещицы Ярцевой, и с нею живет только ее сын-студент. Он застенчив и молчалив, но ему редко приходится сидеть дома. Говорят, он замечательно играет на скрипке, и его московский учитель-профессор сулит ему великую будущность.

Я прошел по меже к саду, перебрался через заросшую крапивою канаву и покосившийся плетень. В траве, за стволами лип, слышался смутный шорох и движения. И тут везде была какая-то тайная и своя, особая жизнь.

Усталый, с накипавшим в душе глухим раздражением, я присел на скамейку. Вдруг где-то недалеко за мной раздались звуки настраиваемой скрипки. Я с удивлением оглянулся: за кустами акации белел небольшой флигель, и звуки неслись из его раскрытых настежь, неосвещенных окон. Значит, молодой Ярцев дома… Музыкант стал играть. Я поднялся, чтобы уйти: грубым оскорблением окружающему казались мне эти искусственные человеческие звуки.

Странная это была музыка, и сразу чувствовалась импровизация. Но что это была за импровизация! Звуки лились робко, неуверенно. Они словно искали чего-то, словно силились выразить что-то. Не самою мелодией приковывали они к себе, — ее, в строгом смысле, даже и не было, — а именно этим томлением по чему-то другому, что невольно ждалось впереди. Вот-вот, казалось, будет схвачена тема. Но проходила минута, и струны начинали звенеть сдерживаемыми рыданиями: намек остался непонятым.

С новым и странным чувством я огляделся вокруг. Та же ночь стояла передо мною в своей прежней загадочной красоте. Но я смотрел на нее уже другими глазами: все окружавшее было для меня теперь лишь прекрасным, беззвучным аккомпанементом к тем боровшимся, страдающим звукам.

(По В. Вересаеву)

81 Проснулись санитары

В лесных оврагах еще снег, тяжелый, зернистый, и земля холодная, сырая, а муравьи уже проснулись.

Рядом с тропой рыжая от глины муравьиная куча. Редко встретишь такую. А сверху на ней черная шапка, которая чуть-чуть шевелится. Это муравьи выползли на солнце, обессилели за зиму, назяблись. Вот отогреются немного и сразу за работу примутся: лечить наши леса от болезни. Не зря и зовутся лесными санитарами. Их удел — делать добро на земле. Вот почему во многих странах к ним такое уважительное отношение: их завозят издалека, огораживают муравейники, берегут. А мы — нет.

Когда-то на березовом выступе, недалеко от богдановского дола, было целых пять муравейников. А еще тот выступ любили белые грибы. С годами здесь стало больше и больше людей. И, те кучи то и дело разоряли. Они, правда, не умирали, но уменьшались, слабели. А в последнее лето косили рядом дол, а тут, в холодочке, отдыхали. И перед тем как уйти, развели на тех кучах костры. Пять костров, по количеству муравейников.

Потому так мало в наших лесах муравьиных городков. Я встречал мертвые гнезда под шапкой удобрений, под разбитыми бутылками.

А прошлой осенью даже плясали на муравейнике и все истоптали. Казалось, все тут уничтожили. Но вот пригрело солнце, и с краешков начали выползать наверх уцелевшие муравьи. Как люди в войну после страшных бомбежек и разора возвращались в свои разрушенные деревни. И уже не греются на солнце, знать, не до этого. А суетятся, двигаются, строятся, таскают травинки, хвоинки, крошки коры. И так будут трудиться все лето, не зная отдыха, восстанавливая свое жилье. Неужели снова у кого-нибудь поднимется рука обидеть их?

Проснулись лесные санитары, чтобы делать людям добро.

82

Дождь — не от слова ли «даждь»? Дай, подай, подари. Дождь, дожди, дождичек, задождило. Обложные дожди. Накрапывает, моросит, льет как из ведра. Теплый ночной дождичек — открыть окно — шуршит в крапиве, в листве деревьев… А то еще совсем прозаическая фраза из школьного учебника для четвертого класса: «Круговорот воды в природе».

Эта казенная фраза всегда была для меня исполнена глубокой поэзии. Когда я повторял ее то про себя, то вслух по несколько раз, мне казалось, что этой фразой можно назвать книгу стихов, поэму. «Круговорот воды в природе, круговорот воды в природе», — твердил я, и одновременно рисовались мне сквозь стеклянную прозрачность слов (как одновременно мы видим, что лежит за большим стеклом витрины и что на нем отражено) белые кучевые облака, плывущие, словно паруса, по синему летнему небу. Потом начинает синеть, темнеть, наливаться лиловой чернотой один край неба, начинает тянуть оттуда прохладой и влагой, свежий ветер неожиданными короткими порывами тревожит листву. И вот уж половина небесной сферы занята нависающей и как бы несущей угрозу тучей, и начинают ударять молнии сверху вниз, и первые крупные капли свертываются в шарики в дорожной пыли, прежде чем хлынет, освежит, напоит, омоет, потечет ручьями, засверкает лужами, засветится на траве и листьях, после того как туча уже прошла над нами и поливает теперь земли других деревень и сел. Начинает все куриться легким парком, испаряется, обсыхает, возносится кверху. Круговорот воды в природе…

Вода журчит ручьями, грохочет водопадами, горными реками (талые ледниковые воды), бухает океанскими прибоями. Отражает небесную твердь и землю лесными озерами, большими прудами, тихими омутами, отстаивается глубоко в недрах неведомыми нам подземными хранилищами воды, размеренно капает за веком век с причудливых сталактитов в пещерах, выбивается к солнцу родниками, ключами, голубеет и зеленеет айсбергами, выпадает на зеленые растения то инеем, то росой… Но при всем разнообразии форм и движений земной воды есть у нее два неотвратимых пути: подняться вверх, в небо, и пролиться опять на землю. Конечно, прежде чем пролиться, поплавает облаками и тучами, где обнадежит, а где, возможно, и напугает.

Однако в наших местах, в средних, как говорится, широтах, как бы угрожающе ни нависала туча, какой тревоги ни внушала бы нам, жителям средних широт, не боимся мы ни грозы, ни дождя, знаем, что ни тропических наводнений, ни тайфунов не принесет нам туча. Дождь у нас почти всегда благо. И боимся мы воды не в грозных и грохочущих проявлениях, а скорее в виде мелкого и занудного ненастья.

(По В. Солоухину)

В горах

Прошло около часа, как мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немножко подняться, чтобы добиться верхушки горного хребта, где, как говорили, есть великолепные равнины и леса. Подъем становился все круче и круче, приходилось постоянно делать крутые повороты, и мы решили немножко посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выжженной травкой и какими-то диковинными цветами. Мы в первый раз были на таковой вышине, которая в самом деле была примечательная; понизу тянулись нескончаемою вереницею длинноватые сероватые облака, то открывая, то накрывая округи. Недалеко от нас, на утесе, одиноко выдававшемся из общей гряды, орел терзал свою добычу: бедный зайчишка, обязано быть, попался на обед пернатому хищнику. Он на минутку останавливался, посматривал по граням и, сильнее впиваясь когтями в добычу, опять продолжал свою работу.

Мы не просидели и четверти часа, как внезапно ощутили какую-то необычайную свежесть, точно вошли в погреб, и обернулись: черная облако начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Будто ужаленные, мы кинулись вниз. Минутки через две не было видно ни бугорка, на котором мы было расположились отдохнуть, ни утеса, на котором сидел орел: облако все собою закрыла. Стал накрапывать дождик, вскоре превратившийся в ливень. Дорожка, по которой мы незадолго перед тем карабкались, перевоплотился в ручей, с остервенением кативший вниз вкупе с камнями свои воды. Поднялся свежайший восточный ветер, и мы, иззябшие, подсмеивались друг над другом и ничуть не сожалели ни о истраченном медли, ни о собственном предприятии, издавна загаданном, но, к раскаянью, не доведенном до желаемого конца.

(По С Бородину) 248 слов

Понравилась статья? Поделить с друзьями:

Другие крутые статьи на нашем сайте:

0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest

0 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии